— Как зачем? — несколько растерялся Бухарин, ибо вопрос был каверзным и очень скользким.

— Чтобы улучшить жизнь простых людей. Так?

— Так, — медленно тот кивнул, соглашаясь, ибо отрицать это было глупо.

— Чтобы дать людям равенство возможностей. Верно?

— Верно.

— Чтобы обеспечить равенство людей перед законом. Согласны?

— Конечно. Но к чему вы спрашиваете?

— А что мы делаем?

— А как же коммунизм? — осторожно поинтересовался Рыков, вклиниваясь.

— Идеология — это просто способ достигнуть указанных стратегических целей. Тактика. Инструмент. Один из многих. Красивая обертка для здравого смысла. Вон Владимир Ильич иной раз шел на весьма радикальные компромиссы, совершенно неприемлемые с точки зрения идеологии. И вряд ли кто-то из вас может его в этом упрекнуть. Сомневаетесь? А зря. Мы с вами, товарищи, живое доказательство тому, что Маркс немало промахнулся в своих выводах. Практика — главный критерий истины. Россия была последней страной по Марксу, в которой революция была возможна. Но…

Тишина.

Фрунзе встал из-за стола и прошелся по кабинету. Подошел к окну. Осторожно, чтобы не подставляться под возможный выстрел, выглянул на улицу. Темно. Снег. Крохотные, жалкие, больные желтые фонарики совершенно блоковского толка, мимо которых ковыляли прохожие по неочищенным улицам.

— Вы, если не согласны со мной, скажите прямо, — наконец произнес он.

— А что сказать? — тихо ответил Бухарин, скосившись на Дзержинского. — Мы действительно делали революцию, чтобы простым людям жилось легче. Но, мне кажется, вы несколько радикально судите. Маркс, конечно, совершил несколько ошибок. Но…

— А вы уверены в том, что он прав в остальном? Можете за это поручиться?

— Я… — Он как-то замялся. — Я не знаю.

— Я вот тоже. Вот он пишет о смене формаций. Вон рабовладельческое общество сменилось феодализмом, а потом капитализмом. Красиво? Логично? Одна беда — совершенно неясно, как при этом рабовладельческое хозяйство могло органично существовать в капитализме. Причем массово и эффективно. Формация ведь сменилась. Причем давно. И таких ошибок у него масса. Из чего можно сделать простой вывод: языком молоть — не кирпичи ворочать. Он был теоретиком. И каждая его ошибка — просто помарка на листе. А мы практики. И каждая наша ошибка — это трагедия людей. А то и жизнь. Причем не одного человека, а сотен тысяч, возможно, миллионов или даже десятков миллионов. На нас лежит несравнимо бо́льшая ответственность. И мы не можем себе позволить слепо следовать указаниям бездельника и фантазера. Пусть даже и, казалось бы, здравым.