В кого стрелял?
На противоположной стороне набережной на снег опрокинулась маленькая фигурка. К ней уже бежали люди, прыгая из распахнутых окон на первом этаже ближайшего дома.
Наступившая тишина оглушила.
Я тянул шею, силясь разглядеть общую картину и убрав от глаз мешавший бинокль. Но видел только свою дымящуюся карету с развороченным передком, лошадь, неподвижно лежащую на боку. И ее напарницу, тревожно рвущую узду. И другую, с пустым седлом, мчащуюся в сторону Мойки. И несколько изломанных тел, одно — в чекмене.
Несчастный казак!
Как ж мешает садовая ограда!
К ней изнутри приникли замершие фигуры в белом, высунув стволы винтовок сквозь чугунное литье. Я и не заметил, как солдаты заняли позиции.
С набережной слышались громкие команды. Кого-то пытались задержать.
Дай бог, Рысакова! Его рукописный портрет (Судейкин постарался, воспользовавшись услугами столичных филеров!) раздали всем участникам засады со строгим наказом на поражение не стрелять, брать только живым. Даже если будет с бомбой.
— Джандаба! — вырвалось эмоциональное, грузинское у Вачнадзе.
Наверное себя пожалел, что не в бою, а здесь, за моим плечом.
Набережная постепенно заполнялась людьми. Подъезжали сани, бежали зеваки, неслись трели полицейских свистков. На льду канала происходила какая-то возня. Там тоже устроили засаду, поставив еще во время Масленицы две неприметные будки. Пригодились?
Солдаты в саду покинули свои позиции и гуськом потянулись в сторону Фрейлинского флигеля. Похоже, все закончилось. Но снайпер у слухового окна все также лежал, не выпуская винтовку. И Ширинкин напряженно вглядывался вниз. Считал потери? Или ждал повторения нападения?
Сколько же людей пострадало!
Меня бросило в жар.
Расстегнул шинель. Одернул мундир. Бомба в ноги не прилетела, а значит, не появится теперь реликвия — темно-зеленый мундир лейб-гвардии саперного батальона, изорванный ниже пояса в клочья и сохранившийся потом в коллекции Эрмитажа. Мундир как мундир — таких у меня много. И все целы. Пусть впредь так и будет.
Глава 14
Сразу после завершения боя отправился в Аничков дворец на карете, любезно одолженной Екатериной Михайловной.
Семья была в сборе, ждали меня. И я пришел. С новостями, от которых волосы вставали дыбом.
На входе меня встречал Сергей Шереметев, игравший при цесаревиче роль нечто вроде флигель-адъютанта. Тот самый, который с генералом Комаровом в Яхт-Клубе вел опасные беседы.
— Ты, молодой граф, поменьше бы трепал языком на мой счет, — предупредил его, чтобы «взбодрить». Назвал меня «бодрилой», так получи. — И дружкам своим передай, что мне не по сердцу ваши дела.