ты нас любишь, ты должна постараться побудить короля твоего супруга сохранить ту доброжелательность, которую он чувствовал к твоему отцу и [старшему] брату, как и расположение, которое он выказывал в частности мне. Заверь его, что пока я жива, он будет видеть от нас только дружбу и глубокое понимание, и что я взращу короля моего сына в такой же дружбе. Он также должен знать, что в данный момент власть и управление нашим королевством лежат на мне. И даже если рядом со мной есть король Наварры (поскольку законы Франции требуют, чтобы при малолетстве короля рядом с его матерью были принцы крови), [твой супруг] может быть уверен в моих словах, потому что король Наварры полностью покорен мне и следует только моим приказам» [433] . Екатерина опять облекала политику в материнскую любовь: если Елизавета любит мать, она распространит историю материнской любви Екатерины. Нет никаких сомнений, что Елизавета поговорила с Филиппом именно так, как ей сказали. Кроме того, получив письмо матери, Елизавета написала свое королю Карлу. «Я должна тебе сказать, – писала она, одно дитя другому, – раз нам обоим так повезло, нам следует молить Господа за нашу королеву-мать. Пусть Он хранит ее для нас. Я знаю, что ты всегда будешь слушаться ее, но я все равно хочу напомнить тебе, что ты должен ее сильно любить и почитать». «Потому что, – объясняла она, – ты обязан ей всем, что есть у тебя ценного и хорошего» [434] .

Часть 3

Часть 3 1. Родной дом Франция, 1560 Наутро после смерти короля Франциска Мария надела прозрачную белую вуаль, спадавшую по плечам и спине ее черного платья. Уже в третий раз за 18 месяцев она носила deuil blanc – траурный белый: первый – по Генриху II в 1559 году, второй – по своей матери в июне 1560 года и сейчас, всего шесть месяцев спустя – по Франциску. Весь день она не хотела никого видеть, кроме своей бабушки, Антуанетты де Бурбон. Ее окружила суровая реальность, будущее стало смутным: французское королевство больше ей не принадлежало. Увидев Марию после смерти Франциска, венецианский посол Микеле Суриано ощутил только сострадание. «Мало-помалу, – написал он в донесении от 8 декабря, – все забудут о смерти бывшего короля, кроме маленькой королевы, его жены, дамы столь же благородной, сколь красивой и обходительной». Она еще так молода, писал Суриано. «Не принимает утешений, но все время вспоминая то или другое из своих несчастий, сквозь бесконечные слезы и причитания, полные боли и мольбы, она вызывает у всех сочувствие» [435] . Как и предсказал Суриано, короля Франциска быстро забыли. Толки о поспешном погребении без подобающей пышности дошли и до Испании. Говорили, что де Гизы не уделили телу Франциска должного внимания, оставили его на руках нерадивых секретарей, а сами поспешили на совет короля Карла. Испанцы, ярые приверженцы церемониала, давились от смеха, используя эти слухи, чтобы поставить в неудобное положение презренных французских придворных, которые все еще окружали Елизавету Валуа [436] . Однако даже Испания не нашла промахов в поведении Марии Стюарт. Когда ее дядья собрались за столом Совета нового короля, молодая женщина погрузилась в свое горе. «Сразу после смерти супруга, – докладывал Трокмортон английскому Тайному совету, – она сменила жилье, удалилась от всех компаний, ведет настолько уединенную и лишенную мирской суеты жизнь, что до сих пор не видела дневного света, и проведет так все 40 дней». Значительную часть того времени Мария была с Антуанеттой. Днем они вместе обедали, ночью спали в одной комнате [437] . Что теперь ей делать, куда отправиться? По условиям брачного контракта Мария в случае смерти Франциска могла оставаться во Франции. Ребенок предоставил бы ей больше оснований для этого, особенно сын. Ее мать осталась в Шотландии после смерти Якова V, чтобы защитить корону Марии, и Мария, наверное, поступила бы так же. Однако ребенка не было. В 18 лет она стала вдовствующей королевой, но не королевой-матерью [438] . За два