каюту, фрейлины сообща соорудили для нее постель на палубе. Свернувшись под одеялами, Мария попросила рулевого разбудить ее на рассвете, если еще будет виден французский берег. Проснувшись следующим утром, она увидела вдали узкую полоску земли. Ветер ослаб, отказываясь нести их дальше в море. «Судьба благоволила ей», – сказал Брантом, однако это был жестокий подарок. Когда в конце концов ветер усилился, унося корабль от берега, она снова зарыдала: «Adieu, Франция! Все кончено. Adieu, Франция! Думаю, я больше никогда не увижу тебя» [507] . Эти слова оказались пророческими. Мария больше не увидела королевства своего детства. Вернуться во Францию останется ее самым страстным желанием, которое будет определять ее решения все последующие годы. Для Марии Франция была не местом на земле, а состоянием души. Там она нашла убежище от детских опасностей; любящую семью, которая ее баловала; придворных, которые расхваливали ее; королей, ценивших ее, как замковый камень своих имперских грез. Мария будет держаться изо всех сил, постоянно переписываясь с Гизами и бабушкой, хотя почти все ее письма к Антуанетте утеряны. Множество раз за последующие годы, особенно во время глубоких кризисов, Мария будет говорить, что больше всего на свете хочет уехать и жить с бабушкой во Франции. Она очень скучала по Антуанетте и хотела домой [508] . Когда поднялся ветер, корабли Марии взяли курс на порт Лейт немного севернее Эдинбурга. Если 13 лет назад Мария преодолевала волны Ирландского моря 16 дней, и большую часть свиты мучила морская болезнь, то возвращение потребовало по сути легкой прогулки через пролив Ла-Манш. Корабли быстро обошли Нидерланды, а потом проследовали вдоль восточного побережья Англии – всего пять дней. 19 августа в шесть часов утра корабли медленно вошли в Лейт; в это же время начал подниматься густой туман. Французы, во всем способные усмотреть предзнаменование, посчитали, что дымка сулит дурное. Годы спустя кальвинистский проповедник Джон Нокс повторил сходное мнение, не скрывая злобы по отношению к молодой женщине. «Солнца не было видно два дня до и два дня после» приезда Марии, – писал Нокс. – Господь послал нам предостережение; но увы, люди были слепы» [509] . Туман как будто отражал душевное состояние Марии. Она не видела шотландское королевство с пяти лет. Сердце Марии упало, когда она увидела лошадей и повозки, ее ожидавшие. Корабль пришел слишком быстро; прием в Лейте готовился наспех. «Это не великолепие, это не условия, это не те прекрасные французские