Тихий щелчок английского замка прозвучал как выстрел.

Дверь распахнулась. Ежов даже не успел отшатнуться от кровати, как номер озарился ослепительной, безжалостной вспышкой магния. Потом еще одной. И еще.

Горничная пронзительно вскрикнула, закрыла лицо руками и метнулась в угол.

Ежов, ослепленный, тяжело дышащий, судорожно натягивал на плечи рубашку. Прямо перед ним стояли трое. Один из них, невозмутимо меняя фотопластинку в громоздкой камере, сделал шаг в сторону. Вперед вышли двое мужчин в строгих темных пальто. Лица их были высечены из серого камня.

— Herr Yezhov, — произнес старший по-немецки с ледяной вежливостью. — Kriminalpolizei.

Второй мужчина тут же перевел на чистейший русский, без малейшего акцента:

— Господин Ежов. Полиция нравов. Мы вынуждены задержать вас по подозрению в аморальном поведении, применении насилия к местной гражданке и… возможном шпионаже.

Весь хмель, всё раздутое величие слетели с Николая Ивановича в одну секунду. Ноги его подкосились, и он грузно осел на край кровати.

— Вы… вы не имеете права, — прохрипел он побелевшими губами. — Я член ЦК! Я советский дипломат…

— У вас нет дипломатического иммунитета, вы находитесь здесь на лечении, — спокойно парировал человек, говорящий по-русски. Он кивнул на фотографа. — Завтра утром эти снимки, показания фройляйн и официальная нота будут переданы в советское полпредство. И в газеты. Вы знаете, как в вашей стране относятся к подобным… буржуазным разложениям?

Ежов знал. О, он знал это лучше кого бы то ни было!Для сталинского функционера это был не просто конец карьеры. Это был позор, исключение из партии, вполне возможно, подвалы Лубянки и, не исключено, в конечном итоге, — Соловки. Перед глазами поплыли черные круги. От титана не осталось и следа — на кровати сидела загнанная, дрожащая мышь.

— Впрочем, — голос инспектора смягчился, в нем прорезались деловые нотки. — Мы не заинтересованы в международном скандале. Австрийская сторона готова закрыть глаза на этот прискорбный инцидент. Все останется в этом номере, если…

Ежов поднял на него воспаленные, полные животного ужаса и надежды глаза.

— Что… что вам нужно?

Человек в пальто достал из внутреннего кармана сложенный вдвое лист плотной бумаги с отпечатанным немецким текстом и изящную перьевую ручку. Положил их на столик, рядом с недопитым коньяком.

— Сущая формальность. Обязательство о негласном дружеском сотрудничестве. Просто ваша подпись, Николай Иванович.

Рука Ежова, когда он потянулся к ручке, дрожала так сильно, что перо царапнуло бумагу, оставив неровную кляксу. Но он подписал. Страх перед Хозяином был сильнее любой гордости.