Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.
— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.
— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.
— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.
— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.
— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.
— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.
— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.
— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.
Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.
— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.
— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.
Глава 2
Подойдя к двери, Берзин негромко вызвал механиков. Вошедший молодой техник в гимнастерке без знаков различия, не поднимая глаз, перемотал пленку и принялся сворачивать шоринофон, — ловко снял бобину и принялся укладывать её в металлический кофр.
Мы с Яном Карловичем молчали, не желая продолжать разговор в присутствии персонала. Берзин сидел за столом, сцепив пальцы в замок. Очки его блеснули в свете лампы под зеленым абажуром. Он молчал. Мы оба молчали, переваривая услышанное. Голос Николаева — истеричный, надрывный — и вкрадчивый, гипнотический баритон его куратора все еще звучали в ушах. «Барьеров нет… Очистительная жертва…»
Приоткрыв окно, я встал сбоку, так чтобы никто не мог меня увидеть в окне конспиративной квартиры. В комнату врывался свежий воздух ночной июльской Москвы. Где-то далеко, на Божедомке, прозвенел клаксон запоздавшего автомобиля. Снизу донесся смех какой-то парочки и обрывок фразы: «…а он ей и говорит — билеты только в партер!».