Очередь ударила в потолок, вызывая новую волну испуганных криков, возмущенного ропота и плача, на этот раз не только детского.
Ну ничего святого нет для этого самозваного Люцифера — да мне же теперь испорченный барельеф недели две восстанавливать! Его делали еще в 29-ом году, по всем канонам испанского Ренессанса. Почти сто лет висел там, никому не мешал — и на тебе…
Стена пламени, не выпускающая людей, уже пропала, оставив после себя лишь черный след, но заложники даже и не думали снова прорываться к выходу. Теперь, когда главный террорист доказал, что готов убивать, желающих испытывать его терпение не было. Тем более, что теперь кроме Войны с пистолетом у выхода стоял еще и тощий с автоматом. Он презрительно поглядывал на испуганную толпу и облизывал длинные, нечеловеческие клыки.
Не знаю, как остальные, но лично я боялся этого худющего паренька куда больше, чем здоровяка. И дело было даже не в его руках-щупальцах, способных запросто поднять стокилограммового полицейского, и не в автомате, в котором наверняка осталось не так уж много патронов. Меня пугал его взгляд — то, как он смотрел на людей.
Имя «Голод» действительно ему очень подходило.
— Убирайся прочь, исчадие Ада! Нет у тебя власти в храме Господнем! — вышел вперед кто-то из старших священников, которого я не смог опознать со спины.
— Серьезно? А адское пламя, чудесное исцеление, появляющиеся из ниоткуда вещи — как ты все это объяснишь? Да и не Господу этот храм посвящен, а Причастию. Даже не какому-нибудь занюханному и непонятно кем провозглашенному святому, как вы обычно делаете, а просто событию! Впрочем… — лысый вскинул руку, отдавая приказ.
«Тра-та-та».
Тело в сутане рухнуло на пол.
— Плюс одна единица темненькой, — радостно произнес непонятные мне слова Люцифер, — Кто следующий?
— Наши души принадлежат Господу.
— А⁈ Кто это сказал? Ну же, смелее, не бойся, покажись нам, храбрец!
Сбившиеся в группу священники расступились и вытолкнули вперед молодого послушника.
— Павел, значит? — непонятно каким образом лысый угадал его имя, — Хорошо, с тебя и начнем. Душонка, смотрю, у тебя мелкая, жалкая, грехом воровства и рукоблудия испачканная. А значит ей прямая дорога в мои владения.
— Н-но… я… — послушник покраснел.
— Что ты? Исповедовался и грешки свои замаливал? Видать, не особо усердно. Впрочем, открою вам страшный секрет: это все равно не работает, и запятнанную душу так не очистить. Но ладно, ты здесь жалкая серая овца в стаде матерых черных баранов…
Люцифер прищурился, рассматривая остальных служителей церкви: