можешь оказаться ею, если она умерла? — Потому что я жива. — Я с силой провела ладонями по лицу. Признание давалось еще тяжелее, чем я думала. «Не торопись, — сказал Нил, незаметно оказавшийся у моей ноги. — Выдохни. Ты можешь ему сказать. Так будет лучше». «Да, — отметила я своему капризному и мудрому коту. — Лучше». — Я действительно — дочь министра Фонтейна. Родилась в его семье двадцать восемь лет назад. Тогда мой отец еще не занимал столь высокую должность, но уверенно на нее метил и шел вперед с завидным упорством. Я — младший ребенок; у меня есть еще старший брат, Эдвард, названный в честь принца; они родились с разницей в неделю, и мой отец решил таким образом его величеству польстить. Сейчас Эдвард — единственный, кто из моего семейства поддерживает со мной связь, интересуясь, жива ли я. Мы обмениваемся письмами дважды в год, и на том все. — А твоя тетя? — Она — особый случай. Я родилась в целеустремленной семье; ты должен это понимать, прежде чем я продолжу. Для отца всегда существовал он сам и его карьера, а остальное мерилось исключительно тем, будет оно полезно Бернарду Фонтейну или нет. И мы с Эдвардом, и мама — все служили на благо семьи. Мама у меня красавица, — улыбнулась я. — Очаровательная светская леди, которая мужу слова поперек не говорит и поддерживает его во всем. Она из Адлардов, и когда отец на ней женился и объединил капиталы, это сочли удачной сделкой. Нас с Эдвардом муштровали с детства: ему предназначалось стать выдающимся военным, если он не обнаружит в себе финансовых талантов, а мне — хорошо воспитанной, утонченной женой какого-нибудь политика. Только вот у меня проснулся талант артефактора, и все пошло не так. Тогда-то тетя Розалинда и спасла меня в первый раз. Я до сих пор хорошо помнила тот сумрачный, дождливый ноябрьский вечер. Потеки дождя на стекле, ветер стучит кулаком по ставням, от камина тянет сыроватым, дымным теплом. Отец разгневан, он кричит, а я прячусь за юбками тети Розалинды и пытаюсь осознать, в чем провинилась. Мне было восемь. — Тогда тетя часто приезжала в Канден и останавливалась у нас. Отец не очень-то любил ее привечать: не нравилось ему тетино свободомыслие и самоуправство. Он считал, дядя Уинстон плохо держит ее в узде… Тетя настояла, что меня необходимо учить, а отец — что дар необходимо запечатать и забыть о нем навсегда. «Бернард, вы же хотите власти, — сказала она тогда ему. — Что, если ваша дочь станет королевским артефактором? Ее дар очень силен, ей многое будет подвластно. Поразмышляйте об