Но тут важно было другое — я понимал, почему Шмель в принципе завёл этот разговор. Я видел, что он не про дело сейчас говорит. Шмеля пожирал изнутри уже сам факт того, что он долгое время не при делах и не рулит раскладом.

Братка бесило, что я за последние дни прочно забрал инициативу в свои руки. И он прекрасно понимал, что сейчас не в состоянии пойти хоть куда-либо и в принципе ни для кого не представлял реальной угрозы. Однако Шмелю было важно вернуть себе вертикаль. Он хотел снова стать «взрослым» в комнате, а не раненым мужиком на лежаке.

Я даже не улыбнулся.

— Сам ты уже дорешался до дивана в сарае, — сухо ответил я.

Шмель медленно поднял на меня глаза.

— Ты не путай, малой. Одно дело — меня подлатали и прикрыли. Другое — что дальше. Такие места пацанам не по зубам. Я знаю, о чём я говорю.

— У тебя был шанс самому, — возразил я.

— Я серьёзно говорю, — процедил Шмель. — Дай ствол. Я сам съезжу, сам посмотрю и всё решу. У вас тут свои разборы, у меня — свои. Я действительно благодарен тебе за помощь, но дальше я сам.

Я на несколько секунд задумался. Можно было, конечно, попытаться ему всё объяснить, но вот только не уверен, что дойдёт. Шмель уже накрутил себя, и мои слова, какие бы правильные они ни были, вряд ли бы стали доводом для него.

Наконец, приняв решение, я вздохнул, поднимаясь с ящика.

— Сам так сам, — сказал я. — Ну пошли. Прямо сейчас.

Он не сразу понял.

— Куда?

— Ствол тебе отдам, и пойдёшь смотреть на адрес сам. Сам же разрулишь. Вставай.

Я сказал это максимально буднично, делая вид, что согласен с доводами. Шмель на секунду завис, будто ждал, что я сейчас сам же и поправлюсь, но я молчал. Тогда он зло выдохнул, упёрся ладонью в диван и поднялся.

Поднялся через силу, явно не желая показывать слабость, и потому Шмель усердно делал вид, что с ним всё хорошо. Он сделал один шаг, второй, потом резко встал как вкопанный, зубы у него сжались так, что это даже слышно стало, и он схватился рукой за бок. На лбу у Шмеля тут же выступил холодный пот.

Ещё секунду он пытался дотянуть на упрямстве, потом всё-таки сел обратно, но не на диван — на тот самый ящик, который я подтянул, и пару раз коротко втянул воздух носом.

Я снова посмотрел на Шмеля, и он осёкся на полуслове. Вытер запястьем лоб и как-то нехорошо улыбнулся. Он всё понял, прекрасно понял, что сейчас не способен совсем ни на что.

Я помог ему переместиться обратно на диван, а сам снова сел на ящик. Шмель молчал, смотрел в пол — уже без прежней злой дури, которая минуту назад ещё толкала его встать и доказать, что он всё может сам. Теперь он видел то же, что и я: сейчас он не боец, а раненый мужик, который на одном упрямстве дальше сарая не уйдёт.