Голиков еще раз глянул на танцующих и подошел к «своим». Как-то странно было сидеть наособицу. Хотя одиноким он себя не ощущал. Скорее наблюдателем со стороны. Лоб закинул в себя водку и крякнул:

— Крепка советская власть! Как давануло!

— Хорош лить, как бензобак! — лукаво заметил Гриша и глянул своими темными глазами на Аркадия. — Ты чего с вином играешь? Рвани водочки: ошпарит — и уши топором!

— Каждому — свое, — с ухмылкой ответил Голиков. Он уже начал привыкать к вечно ёрническим подколкам Гриши. Мишка Косой подкатил к ним навеселе.

— Не видишь — для дамы себя бережет. Да, Аркаша?

— Почему бы и нет? — Аркадий повернулся и нахальными глазами прошелся по публике. Девушек здесь было с избытком. Вон как в его сторону стреляет глазками особа с золотистыми локонами. Сам белесый блондин, он всегда тяготел к златовласкам или откровенно рыжим девицам. Они своей яркостью оттеняли его общую блеклость. Разве что только глаза молодого человека поражали нездешней синевой.

— Что за общество собирается у Чащина, не могу понять. Вам что-нибудь это говорит, Ниночка? Какой-то абсурд! — раздался за спиной резковатый и пренебрежительный голос. — Эстет, известный художник приглашает к себе странных субъектов, каких-то солдат, как будто тут казарма, где позволено материться и пить водку из горла.

Аркадий немедля обернулся, гложимый досужим любопытством. Его в последнее время интересовали различные послевоенные типажи. Он уже внутренне смирился с тем, что придется существовать в новом, незнакомом доселе мире. Довоенный испарился, как утренний туман. И в душе совсем не осталось ни злости, ни ностальгии. Хотя последняя, может быть, когда-нибудь вернется. Но сначала до этих дней невеселых требуется дожить. Молодой человек в светлом пиджаке, гладко причесанный на косой пробор, с припухлыми женскими ручками и надменно-красивым лицом разговаривал с невысокой и уютно полноватой в некоторых местах девушкой.

Она ответила неожиданно приятным грудным голосом:

— Чащин— чудак, всегда ищет некие типажи среди молодых, из непонятной ему публики. Но тут фронтовики…

Светлый пиджак налил в рюмку немного водки, понюхал ее с видом знатока, но не отпил, поставил ее обратно на стол.

— Черт знает кого он сюда собрал. И водка — сивуха! Для солдат, что ли, куплена на Тишинке. Много званых, да мало избранных. Абсурд!

Аркадий по возвращении начинал догадываться, что люди, не нюхавшие пороху, часто играют внушенную себе роль, либо заняты суетой самосохранения, заботой о куске хлеба. Кто-то и вовсе погружается на дно циничной и усталой души. И вместе с тем он испытывал раздражающую неприязнь к тем, о ком плохо подумал с самого начала. Эдакий юношеский максимализм в теле взрослого человека, да еще и офицера. Реликт довоенной молодости.