Ан схватился за меч обеими руками — прямо за лезвие — и сдавил. Раздался хруст. Я испугался, что он сейчас отрежет себе пальцы, но нет. На землю посыпались лишь прорубленные кольца кольчуги, звеня, как монеты. Сам Ан отделался глубокими порезами. Его кровь потекла по бронзе, и от клинка начало исходить ровное, мощное сияние — словно световая сабля из «Звёздных войн», воплощённая в форме древнего меча. Магия проникала в Ана — я видел, как засветились вены на его шее, а затем глаза, вспыхнувшие янтарным огнём. Это тоже никто видеть не мог. Однако, долгобороды явно что-то почувствовали. Хирд замер, а затем из рядов донёсся изумлённый ропот, переходящий в низкий гул. Кто-то выкрикнул что-то на подгорном, и несколько щитов дрогнули, будто бойцы невольно отступили на шаг.

Наши с Аном взгляды встретились на одно мгновение. Потом он отвернулся, перехватил древний меч за рукоять, поднял над головой и крикнул страшным, гулким голосом, от которого задрожала земля под ногами:

— Карг дар град Харгримр!

«Кровь пробуждает Харгримра» — так бы это звучало на человеческом. Наверное. Я не силен в подгорном. Не понимаю и половины слов, и совсем не знаю жестов. Но эту фразу я откуда-то знал. Зато я не знал, кто или что такое Харгримр — бог, предок или древний дух клана Инсубров, — но в этом крике было что-то первобытное, как зов гор, проснувшихся после веков сна.

Я стоял, не в силах отвести взгляд. Этот меч… Я не вырвал его из когтей твари в Таэне, как соврал Ану. Я нашел его среди отложений трупов. Достал из глубин, где магия смерти сочилась из стен, как яд. Тогда он был просто оружием — острым, прочным, но мёртвым. А теперь? Что-то в нём ожило. Может, кровь Ана — ключ? Или это эхо тех клятв, что Инсубры дали моим предкам, о которых я даже не знаю? Что это за меч на самом деле? И что я разбудил, отдав его Ану?

Хирд затих. Гул и ропот смолкли, будто кто-то перекрыл пылающий горн. Ан медленно опустил меч, всё ещё держа его за рукоять. Сияние не угасало — оно пульсировало, как сердце, отражаясь в его глазах, теперь похожих на раскалённые угли. Он сделал шаг к своим, и ряды долгобородов расступились — не резко, а плавно, словно вода перед камнем.

Я смотрел, как он идёт вдоль строя. Щиты опускались, алебарды клонились к земле. Лица под шлемами, обычно каменные и суровые, дрогнули — брови поднимались, губы сжимались, глаза расширялись. Они не говорили ни слова, но я читал их позы: спины, привыкшие к тяжести доспехов, чуть сгибались, будто перед чем-то большим, чем они сами. Руки, сжимавшие оружие, расслаблялись, пальцы дрожали.