Ан протянул меч вперёд, держа его горизонтально. Ближайший долгобород — седой ветеран с лицом, изрезанным шрамами, — медленно поднял руку. Его пальцы коснулись клинка, но тут же отдёрнулись, как от огня. За ним другой — молодой, с недлинной бородой, — повторил то же, и его ладонь задрожала, едва коснувшись бронзы. Они окружали Ана, смыкаясь вокруг него, как листья вокруг водоворота. Один за другим долгобороды тянулись к реликвии, осторожно, почти благоговейно, но каждый в последний момент отводил руку, будто меч обжигал его.
Ан не смотрел на меня. Его взгляд был прикован к мечу, к крови, что всё ещё стекала по лезвию. Хирд молчал — ни криков, ни песен, только тяжёлое дыхание и тихий звон доспехов. Они что-то поняли. Я угадал. Для них это не просто оружие. Это их прошлое, вырванное из легенд, ожившее в руках их вождя. Но я, похоже, не понимал насколько это для них важно.
Я развернулся к Коровке, чувствуя, как холод пробирает спину. Что бы ни пробудилось в этом клинке, оно больше не моё. Да никогда и не было. И все, чему меня научила жизнь, подсказывало — переговоры окончены. И сейчас лучше оказаться на коне.
Глава 22 Невероятное
Хирд долгобородов замер, окружив Ана. Они перестали петь. Даже закованные в кольчуги седобородые ветераны отвернулись от нас, словно забыв про мой конный отряд в опасной близости. Ана подняли на щите, чтобы всем было его видно. Его окровавленные руки сжимали сияющий меч, и в этой тишине, нарушаемой лишь звоном кольчуг, я впервые увидел у долгобородов такое странное выражение лица. Обычно хмурые, злобные или подозрительные бородатые рожи сейчас… стали почти человеческими. Глаза в прорезях нашлемных полумасок широко раскрыты. Удивление? Нет, они не просто стояли, разинув рты. Почти все улыбались. Это было похоже на…
— Первый раз вижу столько бородачей, которые счастливы. Даже пиво бы их так не обрадовало, — пробасил Сперат.
— Это не радость, — возразил я. — Это надежда.
Долгобороды молчали, не отрывая взгляда от меча в руках Ана. Щиты опускались, спины выпрямлялись — не в боевой готовности, а в благоговении. Они не говорили, но их молчание кричало громче любой песни.
Ан покачнулся, потеряв равновесие, все так же держа клинок перед собой. Его подперли тупыми концами алебард. Руки он так и не отнял от меча, сжимая его, словно тот был из хрупкого стекла. Я заметил, как Хогспор — в нелепом караэнском шлеме с широкими полями и латной кирасе с вмятинами на груди — выступил из рядов рядом с седобородыми ветеранами, державшими щит с Аном на плечах. Он забрался на что-то, высунувшись над хирдом по пояс, и шлёпнул плашмя клинком своей «лопаты» по плоскому верху шлема одного из ветеранов. Звон заставил долгобородов обратить на него внимание. Хогспор был так же растрёпан чувствами, как остальные, но взгляд его казался осмысленным. Его борода, рыжая с сединой, топорщилась, а голос, хоть и спокойный, дрожал от сдерживаемых эмоций: