Вокула держался плохо, но держался. Ещё по дороге в Караэн он налил мне в уши обтекаемых фраз: «Господин волен наказать. И как бы он ни был строг, если наказание справедливо, он останется хорошим господином», а позже — «Люди могут простить даже убийство отца, но только не разорение».

Я слушал его вполуха. Я и без его намеков не был намерен вставать на защиту этих бедняг. Возможно, повешу пару самых отличившихся мародёров, но только если они продолжат буянить — чтобы остальные поняли, что власть вернулась. То, что произошло в моё отсутствие, — обычное дело. В моём мире это назвали бы «переделом собственности». В Караэне случились лихие девяностые, только с местными особенностями: когда центральная власть рухнула, приезжие и нувориши оказались беззащитны перед коренными, а не наоборот. Караэнцы вырезали тех, кто их давно раздражал. Как я подозреваю, большую часть — вполне заслуженно: трудами праведными не наживёшь палат каменных. Конечно, не все пострадавшие были мошенниками, контрабандистами или бадитами. Но пытаться отнять у караэнцев уже честно отнятое — значит затеять гражданскую войну. Я всё ещё помню бесконечную людскую реку, идущую навстречу наёмной армии Гонората. Нет, нельзя лишний раз злить государствообразующий народ. Это глупо.

Моя обвинительная речь дала время на перегруппировку. Моя свита начала оттеснять пострадавших из ратуши, я прикрыл Вокулу и Фанго, и тут Лукас умудрился проскользнуть между не привыкшими к работе в оцеплении всадниками. Он шагнул вперёд, откинув капюшон. Лицо его было бледным, как у мертвеца, шрам на брови алел, словно свежая рана.

— Меня зовут Лукас Тарвин, — сказал он, голос дрожал, но не ломался. — Мой отец торговал тканью, мой дед торговал тканью, мой прадед приехал сюда с мешком красящего камня и двумя ченти в поясе. Каждый день они — и я — платили городу, платили семье Итвис. Их зарубили, как скот, а дом сожгли. Сестру… Ей было двенадцать, слышите, люди⁈ Двенадцать! Я хочу знать, кто ответит за это. Гильдии? Пивовары, что бросили нас на растерзание? Или ты, Магн Итвис, тоже отвернёшься?

Он был одет в некогда добротный купеческий камзол из тёмно-синей шерсти с серебряной вышивкой по рукавам — теперь порванный на плече и запачканный засохшей кровью, не его собственной. На поясе висит, по какой-то иронии, традиционный караэнский меч с серебряной рукоятью в атласных ножнах — как оказалось, эта «пыряла» нужна не для красоты, а для дела, хотя видно, что он не мастер фехтования. Поверх камзола — плащ из караэнской ткани. Но не крашеный, серый, с капюшоном, который он по привычке то и дело натягивает, скрывая лицо. Тоже примета нового времени. Одежда для защиты от непогоды и взглядов, а не для показа статуса и привлечения внимания. Руки дрожат, когда он говорит, но голос — низкий, с хрипотцой — не теряет твёрдости.