Карасакал так болезненно принимал эти реплики близко к сердцу, что Маня на все его расспросы о судьбе Османской империи не отказывала себе в удовольствие отвечать: «Ой, да кому в наше время интересна эта глухомань? Туда и отдыхать то ездят из-за дешевизны только и услужливости турок…»
Плюсом наладившегося контакта с Главпидаром было то, что гастарбайтеров Маня практически не встречала. А когда видела — те отводили глаза и чувствовали себя неуютно. Самой Мане Карасакал сразу обрисовал её дальнейшую судьбу: не будет артачиться и пойдет на сотрудничество — жизнь её сложиться самым благоприятным образом. Маня на это широко распахивала глаза и поддакивала. Существующее положение её устраивало, усложнять свой режим содержания прямо сейчас смысла не видела. Ну а что касается рассказов о сладкой жизни в будущем при дворе влиятельного вельможи — она и в своем времени не являлась поклонницей «восточных сказок». Чего ожидать от этого практически средневековья — представляла с содроганием.
Карасакал, в свою очередь, делал вид что верит ей. Так и жили, выжидая неизвестно чего. Маню никуда не выпускали одну, даже в баню приходилось ходить с Феклой, да ещё их караулил либо кто-то из башкир, либо сектант. Который на Маню поглядывал недобро, никак не мог простить оплеванную спину, по всей видимости.
Сама Маня, к заявлению Главпидара о своей ценности, как ученицы врачей — относилась скептически. Те же гастарбайтеры, хоть и не отличались большим умом — представляли интерес не меньший, хотя бы как представители людей будущего. К тому же, обладающие реальными навыками, тот же старший Шухвактов — работал ведь где-то, до того как к ним перебраться. Да и потом, шкурами занимался, машина у них была, однако с ними обращались как с прислугой, в отличие от неё. Так что иллюзий не было, она не в последнюю очередь заложница, из-за жизни которой возможен торг.
Держали её в какой-то забытой богом глуши, с двух сторон долину небольшой речки (с большой долей вероятности — Кулемки) окружали горы, заросшие лесом. Скорее всего, неподалеку, вниз по течению — лежал Ай, насколько ей представлялось. Никогда Маня так остро не сожалела о том, что не интересовалась ни историей родного края, не тем более его географией. Даже если гипотетически сбежать, вырвавшись из под надзора — куда бежать непонятно. Да и не очень то побегаешь по сугробам, разве что утром, пока наст приморожен. Но дни становились все длинней, на крыше стали появляться сосульки, и Маню все чаще охватывало тоской.
Прошло уже около двух недель после похищения, если не больше, когда во время прогулки Маня стала невольной свидетельницей разговора между хозяином хутора и следившим за её передвижением сектантом. Беседа была странной — каждый толковал о своем, но это не мешало им находиться в полном согласии. Хозяин, мечтательно прикрыв глаза, токовал о том, что скоро сойдет снег, он наконец-то вынесет из омшаника борти и пчелки божьи полетят по первоцветам. Набивая соты медом и воском, а заодно и карманы рачительного пасечника.