Я поймала себя на том, что двигаюсь между ними почти спокойно.

Почти.

Иногда боль возвращалась — резким уколом, когда я вспоминала Рейнара у окна или Лиану в белой шали. Иногда меня накрывала мысль: что я делаю? У меня нет запасов, нет защиты, нет права брать к себе детей с метками, которые стая считает позором. Я сама изгнанная, пусть и с красивой формулировкой Совета. Если завтра Борн прикажет забрать их, чем я отвечу?

Старой печью?

Шестью хлебами?

Собственным упрямством?

И всё же, когда Тима впервые засмеялся над тем, как его тестяной “волк” расплылся в лепёшку, я вдруг поняла: если сейчас отдам их страху обратно, то эта пекарня снова станет пустой. А я вместе с ней.

Ближе к вечеру пришла Мара.

На этот раз не одна. Она принесла корзинку с яблоками, старое детское одеяло и мешочек крупной соли. Долго стояла у порога, не решаясь войти, потому что увидела Таю и Тиму. Тая сразу взяла Тиму за плечо, Мир сделал шаг к печи, будто мог заслонить её собой.

Я вышла к Маре сама.

— Вы что-то хотели?

Она покосилась на детей.

— В нижних домах говорят…

— Знаю.

— Говорят, вы принимаете меченых.

Слово прозвучало не зло, но тяжело. Так называли детей, когда хотели сделать вид, что они не дети, а знак беды.

Я вытерла руки о передник. Передник был старый, найденный в кладовой, с пятном на кармане, которое не отстиралось бы, наверное, и за сто лет. И всё равно в нём я чувствовала себя увереннее, чем вчера в хорошем платье перед Советом.

— Я принимаю замёрзших и голодных, — сказала я. — Если у них есть метка, она пришла вместе с ними, а не вместо них.

Мара долго молчала. Потом поставила корзинку на прилавок.

— Я не против, Алиса. Только будьте осторожны. В верхнем доме уже недовольны.

Верхний дом.

Она не сказала “Рейнар”. Не сказала “Лиана”. Но мы обе поняли.

— Чем именно?

Мара понизила голос:

— Тем, что дым из вашей трубы виден всей дороге. Тем, что люди идут к вам. Тем, что дети… такие дети… сами находят этот дом.

У меня по спине прошёл холод.

— Сами?

Мара посмотрела на печь, и впервые я увидела на её лице не только тревогу, но и старую память. Так смотрят на место, о котором в детстве слышали шёпотом.

— Моя бабка говорила, что раньше здесь всегда пахло хлебом. Даже ночью. Даже когда печь не топили. Если ребёнку некуда было идти, он будто чувствовал дорогу.

Я медленно повернулась к печи.

Серебряные узоры тлели спокойно.

Три маленьких следа внутри круга были видны всё яснее.

— Почему пекарню закрыли? — спросила я.

Мара сразу отвела взгляд.

— Не знаю.

— Знаете.

Её пальцы сжали ручку корзины.

— Знаю только, что после смерти Агнии старейшины велели не вспоминать старые порядки. Сказали, что стая теперь крепкая и сама решит, кого защищать.