— Моё положение я хорошо запомнила вчера.
Эти слова повисли между нами. Страж шевельнулся, писарь замер с листом в руках. Борн чуть сузил глаза, и на мгновение мне показалось, что он скажет что-то резкое, грубое, настоящее.
Но он умел держать лицо не хуже Лианы.
— Утром дети должны быть переданы в общий приют, — произнёс он. — Мир, Тая и Тимофей. Все трое.
У меня холод прошёл по пальцам.
— Вы уже знаете их имена.
— Совет знает то, что обязан знать.
— Тогда Совет знал, что они были на улице.
Борн молчал.
Я услышала за спиной движение. Мир вышел первым. Я поняла это по тому, как взгляд стража опустился ниже и стал осторожнее. За Миром показалась Тая, держа Тиму за руку. Все трое стояли у печи, освещённые тёплым огнём, с мукой на рукавах, с уставшими лицами, с метками, которые не могли скрыть полностью.
Но теперь они были не в снегу.
Не под забором.
Не за чужим порогом.
Они были у очага.
Печь вдруг треснула громче. Серебряные узоры вспыхнули, и тонкие линии по камню на миг сложились в широкий круг. Свет от него прошёл по полу — мягкий, лунный, почти прозрачный — и остановился у моих ног.
Борн увидел.
Писарь тоже.
Страж побледнел так резко, будто перед ним распахнулась дверь туда, куда он не хотел смотреть.
Старейшина медленно опустил лист.
— Где ты это взяла? — спросил он.
Я не поняла.
— Что?
Он смотрел не на меня. На печь.
— Кто разрешил тебе разжечь старый круг?
За моей спиной Тима тихо заплакал, Тая сжала его ладонь, Мир сделал шаг ближе ко мне.
А я стояла на пороге пекарни, которая всего за два дня перестала быть просто ссылкой для отвергнутой жены, и впервые ясно поняла: Совет хотел забрать не только детей.
Совет боялся, что дом вспомнил своё настоящее назначение.
Глава 3. Волчата не товар
— Кто разрешил тебе разжечь старый круг?
Борн произнёс это так, будто я не огонь в печи развела, а распахнула запертую дверь в самую тёмную часть волчьего дома. До этого он говорил со мной как старейшина с женщиной, которую легко поставить на место. Теперь в его голосе появилась другая нота — не просто злость, а страх, спрятанный под привычной властью.
Я стояла на пороге, чувствуя спиной тепло пекарни и маленькое, неровное дыхание детей. Мир был ближе всех. Я не видела его лица, но знала, что он смотрит на Борна снизу вверх тем взглядом, каким дети смотрят на взрослых, уже заранее ожидая удара словом. Тая молчала, крепко держа Тиму за руку, а Тима всхлипывал совсем тихо, боясь даже плакать громко.
Серебряный круг у печи не гас.
Он лежал на полу мягким светом, доходил до моих ног и будто не позволял мне отступить. Не толкал, не приказывал. Просто напоминал: за моей спиной не пустая комната, не старая развалюха, которую Совет вчера милостиво бросил отвергнутой жене, а очаг, у которого впервые за долгое время согрелись дети.