Только боль.
Такая резкая, открытая, что я почти пожалела, что увидела её.
Он слышал.
Конечно, слышал.
Волки всегда слышали больше, чем люди.
А теперь он услышал, как в доме, который он отдал мне вместо жизни, чужой маленький волчонок назвал меня мамой.
Глава 4. Новая избранница альфы
Рейнар услышал это слово.
Я поняла по тому, как он изменился. Не шагнул, не отвернулся, не сказал ничего резкого, но будто весь воздух вокруг него стал тяжелее. Он смотрел на Тиму, на маленькие пальцы, вцепившиеся в мои ладони, на хлеб с печным знаком, и в его лице впервые не осталось привычной защиты. Ни власти альфы, ни холодного спокойствия, ни той глухой стены, за которой он прятался вчера в зале Совета.
Тима тоже понял, что его услышали.
Он побледнел, дёрнулся назад и едва не выронил варежки, которые всё ещё прижимал к груди. Я удержала его за плечи, не сильно, только чтобы он не решил снова спрятаться под стол или за печь.
— Тима, всё хорошо, — сказала я.
— Я случайно, — прошептал он. — Я не буду.
Голос у него стал тонким, виноватым, таким, от которого хотелось не утешать, а закрыть ребёнка собой от всего мира. Слово “мам” ещё стояло между нами. Маленькое, тёплое, страшное. Оно коснулось меня так глубоко, что я сама не знала, как дышать, но ребёнку сейчас нельзя было видеть мою растерянность.
— Слышишь? — я осторожно поправила на нём рукав. — За это здесь не наказывают. И не прогоняют.
Тима кивнул, но не поверил до конца. Он слишком быстро учился ждать беды после любого тепла.
Тая стояла у прилавка, сжав губы в тонкую полоску. Она смотрела не на меня и не на Тиму — на Рейнара. Вся маленькая, худая, с растрёпанными волосами и мокрой тряпкой в руке, она казалась готовой броситься между альфой и малышом, если он скажет хоть одно неправильное слово.
Мир молчал у печи. У него на щеке белела мука, ворот снова сполз, открывая край метки, но он даже не поправил его. Он тоже ждал.
Все ждали Рейнара.
А Рейнар не сразу нашёл голос.
— Я не стану ругать его за это, — произнёс он наконец.
Тима всё равно спрятался за мою юбку.
Рейнар увидел. Глаза его потемнели, но он не подошёл ближе. Только медленно положил папку на край прилавка, рядом со свёртком одежды, будто хотел освободить руки, но передумал делать что-то ещё.
— Я вернусь позже, — сказал он. — Нужно поднять старые записи о домах тёплого круга.
— У Борна? — спросила я.
— Не только.
Он посмотрел на печь. Серебряные узоры на камне после слова Тимы светились тише, глубже, будто не вспыхивали, а дышали изнутри. Каравай на столе медленно остывал, и знак раскрытой ладони на корке становился всё чётче.