Савер побледнел.
Я шагнула к нему.
— Старейшина?
Он поднял руку, останавливая меня, но смотрел не на меня.
На узор.
— Не может быть, — прошептал он.
В пекарне стало так тихо, что я услышала, как Тима перестал жевать яблоко.
Савер сделал несколько шагов к стене. Коснулся одного серебряного колоса кончиками пальцев, потом сразу отнял руку, будто прикоснулся не к камню, а к памяти.
— Я видел это мальчишкой, — сказал он едва слышно. — До запрета. До закрытых списков. До того, как Борн убедил всех, что такие дома опасны.
У меня пересохло во рту.
— Что это?
Савер медленно повернулся ко мне.
Его глаза были полны страха и такого позднего, тяжёлого сожаления, что я невольно выпрямилась.
— Это не просто пекарня, Алиса.
За его спиной печь вспыхнула ярче. Серебряный круг на стене замкнулся полностью, и чёрная метка на двери снаружи треснула так громко, что звук дошёл даже внутрь.
Савер посмотрел на детей у очага и произнёс уже громче:
— Это древний Дом тёплого круга.
Глава 6. Тайна старой печи
— Это древний Дом тёплого круга.
Слова старейшины Савера прозвучали негромко, но пекарня услышала их так, будто он ударил посохом по камню.
Не люди — именно пекарня.
Печь вспыхнула мягким серебром, узор на стене задрожал тонкими линиями, а на двери снаружи снова что-то треснуло, сухо и резко, как ломается тонкий лёд под каблуком. Внутри никто не шевельнулся. Даже Тима, который обычно не мог долго молчать, застыл у печи с кусочком яблока в руке.
Я смотрела на Савера и вдруг поняла, что боюсь спросить.
Потому что иногда правда не приходит одна. Она входит в дом, снимает шапку, садится к твоему столу — и за её спиной сразу становятся видны все те, кто годами врал, молчал или отворачивался.
— Что значит “древний”? — спросила я наконец.
Савер не ответил сразу. Он стоял у стены, кончиками пальцев почти касаясь серебряного узора, и выглядел не старейшиной Совета, не человеком с правом голоса и печатью стаи, а очень старым мальчиком, который увидел место из детства и понял, что оно всё это время ждало, пока кто-нибудь вспомнит его настоящее имя.
— Такой дом строили не для торговли хлебом, — сказал он. — Вернее, не только для торговли. Здесь пекли для дороги, для праздников, для вдов, для детей, для тех, кто возвращался из леса без семьи. Но главное назначение было другим.
Он повернулся к детям.
Тая сразу заслонила собой Тиму. Движение было резким, привычным, почти злым. Мир встал рядом с ней, ниже ростом, но так же упрямо. У обоих на лицах было написано: если этот старик сейчас скажет что-то про метки, пусть лучше выбирает слова.