— Я разожгла печь, — сказала я. — Не круг.

Борн медленно поднял глаза от светящихся линий к моему лицу.

— Не играй словами.

— Я не играю. Я пришла в дом, где было холодно, и развела огонь. Если ваш круг проснулся от этого, значит, он был здесь до меня.

Писарь рядом с ним сглотнул. Страж, тот самый, что пришёл с Борном, переместил вес с ноги на ногу, но на крыльцо не поднялся. Я видела, как он старался смотреть не на печь, а на Борна, будто ждал от старейшины объяснения, которое вернёт всему привычный порядок.

Борн шагнул к двери, и дети за моей спиной сразу подались назад.

Я подняла руку и упёрлась ладонью в косяк, не преграждая ему дорогу по-настоящему, но и не отступая.

— В дом не входите.

Его брови сошлись.

— Ты забываешься.

— Нет, — ответила я, и голос мой прозвучал тише, чем я ожидала, но твёрдо. — Я хорошо помню. Вчера вы оставили мне эту пекарню. Сказали, стены крепкие, при желании можно привести в порядок. Я привожу. А в моём доме дети не должны бояться каждого взрослого голоса.

Борн посмотрел поверх моего плеча.

— Эти дети принадлежат стае.

Тая резко вдохнула. Не плач. Не испуг даже. Злость. Маленькая, дикая, сжатая в кулачках.

Я обернулась ровно настолько, чтобы увидеть её лицо. Щёки у девочки побледнели, подбородок задрался, а глаза стали почти волчьими — золотистыми, сердитыми, полными той взрослой ненависти, которая слишком рано появляется у детей, если им часто напоминают, что они не свои.

— Дети не принадлежат никому, — сказала я, снова глядя на Борна. — Их можно защищать. Можно растить. Можно учить держаться рядом. Но их нельзя передавать, как мешки с мукой.

— Не тебе рассуждать о законах стаи.

— Тогда расскажите мне закон, по которому ребёнка можно оставить на снегу, а потом прийти за ним только потому, что он нашёл тепло.

Лицо Борна стало жёстким. Снежинки на его бороде таяли, оставляя влажные точки, и вдруг он показался мне не всесильным старейшиной, а старым человеком, который слишком долго сторожил чужую тайну и теперь испугался, что она сама вышла к свету.

— Утром, — повторил он, уже не так громко, — все трое будут переданы в общий приют. Ты получишь сопровождение. Писарь оформит передачу. Не усложняй своё положение ещё сильнее.

Снова это слово.

Не усложняй.

Рейнар вчера сказал так же, и от воспоминания внутри всё сжалось. На миг я будто снова оказалась в зале Совета: каменный очаг, белая шаль Лианы, холодные глаза мужчины, который выбрал не меня. Но теперь за моей спиной стояли дети, и их страх не давал мне провалиться в собственную боль.

— Нет, — сказала я.