Кукла говорила так уверенно, что возражать было трудно. И всё же Элина пока не готова была принять на веру всё, что слышала от ожившей деревянной собеседницы. Особенно в мире, где утром она проснулась в чужой спальне, а вечером получила старую мастерскую вместо жизни.

Она поднялась, взяла свечу и медленно огляделась.

Теперь, когда первый страх отступил, мастерская раскрывалась иначе. В ней было не только запустение, но и порядок, спрятанный под слоем времени. Рабочие столы стояли так, чтобы свет из высоких окон падал слева. Инструменты лежали по размерам, в длинном ящике — иглы, шила, тонкие резцы, маленькие плоскогубцы, крючки и крошечные ключи. В другом ящике обнаружились катушки с нитями: золотые, серебряные, медные, чёрные, тёмно-зелёные, цвета старого вина. Каждая катушка была перевязана лентой с вышитым знаком.

Элина потянулась к ближайшей, но остановилась.

— Можно?

Ним склонила голову набок.

— Наконец-то хозяйка, которая спрашивает у мастерской, прежде чем хватать всё подряд. Уже лучше, чем последние три поколения Вальдов.

— Последние три поколения сюда приходили?

— Приходили. Оглядывались. Морщились. Один приказал вынести кукол во двор и сжечь, но у него внезапно заклинило дверную ручку, потом лестница решила, что сегодня она немного короче, чем обычно, а его любимая трость неделю пряталась в дымоходе. После этого Вальды предпочли называть мастерскую бесполезной и обходить стороной.

Элина не удержалась и посмотрела на тёмный дверной проём.

— То есть этот дом умеет возражать?

— Умеет. Просто чаще молчит. Молчание иногда полезнее крика, если тебя всё равно не слушают.

Эти слова кольнули неожиданно глубоко. Элина вспомнила Миру, шёпот в коридорах, прежнюю хозяйку этого тела, которая, судя по обрывкам памяти, тоже молчала годами. Молчала так долго, что её будто стёрли из собственной жизни.

— Молчание не всегда спасает, — сказала Элина.

— Нет, — согласилась Ним. — Но оно помогает дождаться того, кто сможет открыть дверь.

Элина коснулась катушки с золотой нитью. На этот раз тепло поднялось мягко, без вспышек чужих образов. Нить лежала спокойно, но в ней ощущалась упругая сила, как в хорошо натянутой струне. Не мёртвая вещь. Инструмент. Причём инструмент, который мог не только шить.

— Что это? — спросила она.

— Родовая нить. Самая старая из тех, что остались на виду. Ею не зашивают дыры на платьях, если вы вдруг собирались начать с хозяйственных подвигов.

— Дыры на платьях я могу зашить обычной.

— Прекрасно. Значит, у нас есть надежда.

Элина отмотала совсем немного и увидела, как тонкий золотой конец сам ложится вдоль её пальца, будто примеривается. Нить не резала кожу, не обжигала, но прислушивалась. Это было странное ощущение: словно кто-то не задавал вопрос словами, а ждал решения от её руки.