Оконница дрогнула.

Её закрытые веки чуть приподнялись.

Чёрный круг резко сжался, касаясь края платья Элины. Тёмно-синий бархат зашипел, золотая вышивка вспыхнула, но не сгорела. Брошь на груди ответила теплом, и где-то далеко, за садовой стеной, мастерская отозвалась деревянным звоном.

Не одна.

Элина услышала Чашку. Не голосом — деловитым стуком чаши по столу. Услышала Весы — тонким звоном. Ключницу — щелчком замка. Пламенницу — низким гулом под полом. Куклу Алена — тихой белой нитью, которая не сияла, но держала.

Мастерская тянулась к ней.

Не спасать вместо неё.

Держать рядом.

— Вот, — прошептала Ним. — Вот теперь она своя.

Элина почти не слышала. Последний узел на плече Оконницы никак не хотел соединяться. Чёрная нить, впившаяся в знак окна, мешала вернуть руку до конца. Если её не снять, кукла останется привязанной к чужому взгляду. Если потянуть резко, она потеряет остаток видения.

Элина посмотрела на свою ладонь, потом на маленькую деревянную руку.

— Ним, белой нити мало.

— Знаю.

— Родовая?

— Опасно.

— Всё важное здесь опасно.

Ним на мгновение закрыла глаза, будто проклиная всех упрямых хозяек разом, потом вытащила из своего крошечного пояса тончайший золотой конец — тот самый, которым когда-то Элина чинила её щеку. Нить, оставшаяся в Ним, вспыхнула тёплым светом.

— Немного, — сказала кукла. — И без героических глупостей.

— Я постараюсь выбрать только ремесленные глупости.

Элина вдёрнула золотую нить в иглу.

Комната замерла.

Ардель перестал улыбаться.

Рейнар тоже замер по ту сторону стены, и в его глазах было такое напряжение, что Элина впервые подумала: он, наверное, сейчас ненавидит не только Арделя, но и собственное обещание остановиться, если она скажет. Он мог бы попытаться прорвать круг. Мог бы. Но держался, потому что поверил ей там, где не понимал.

И это странно помогло.

Золотая нить легла поверх белой, не заменяя её, а укрепляя. Стежок прошёл через плечевой узел, через метку окна, через обрывок старой серебристой нити. Оконница резко открыла глаза.

Они были прозрачными, как стекло перед рассветом.

— Вижу, — сказала она.

Чёрный круг треснул.

Не исчез. Треснул.

Рейнар больше не ждал. Он шагнул через трещину, схватил Элину за руку и вывел из круга не рывком, а ровно настолько, насколько было нужно, чтобы она не упала. Ним перебралась с плеча Элины на стол, держа золотую нить в обеих руках. Оконница повернула голову к окну.

Стекло взорвалось светом.

Не осколками — отражениями.

В каждом маленьком блике, на каждом обломке старого зеркального узора проступали картины: Авелия в зимней галерее, снимающая Оконницу с подставки; Ардель в нижнем архиве, поворачивающий белый камень в кольце; Ливер, передающий кому-то связку старых ключей; Севр, помощник управляющего, выносящий из кухни чёрные нитки в обычной хозяйственной корзине; белый шёлк парадной куклы, над которым Авелия держала шпильку ещё до бала.