Миф о Пигмалионе, в котором я также вижу пару – «Пигмалион» и «творимая женщина», – так важен для меня, потому что такая констелляция во всех смыслах оказывается и возможностью, и опасностью, особенно потому, что в ней, в конечном счете, подразумевается великая любовь, как в мифе о Шиве и Шакти. Однако чаще всего мы этого не осознаем, а партнер, который предпочитает быть «создаваемым» или «воспитуемым»,- тем более. Этот миф также показывает, как близко друг с другом соседствуют образы любви – животворящей и предательски сковывающей, не дающей партнеру жить.
Этот миф дал Герберту возможность отчасти освободиться от своей зачарованности образами Шивы и Шакти. Он понял, что этот миф нежизнеспособен на уровне отношений, и что в его случае основная проблема состоит в том, что он не в состоянии ни с кем расставаться. Затем он начал выстраивать в своих фантазиях миф о Пигмалионе, рассматривая «Пигмалиона» и «творимую женщину» как аспекты своей собственной души. При этом он также учился очень осознанно воспринимать ситуации расставания в повседневной жизни и горевать, когда это было необходимо.
ВЕСНА И СМЕРТЬ
Одна сорокапятилетняя женщина, привыкшая к тому, что ее добивались мужчины ее возраста, и состоявшая в любовных отношениях с ними, влюбилась в девятнадцатилетнего юношу. Она была для него первой женщиной, познакомила его с любовью, философствовала с ним о жизни, передала ему чувство, будто он некий «юный бог». Он воплощал для нее всю нетерпеливую силу юности, все «пылающее» в самом широком смысле слова, и она была счастлива, что ей удалось привязать к себе молодого человека со всей серьезностью его любви. Она не думала о том, что сможет приковать его, с самого начала она хорошо понимала, что эта любовь будет преходящей, любовь одной весны, одна не могла продлиться до лета, и уж тем более до осени или зимы.
Она видела себя в этой фантазии об отношениях как старшую, щедрую женщину, которая могла бы подарить этому молодому человеку частицу мудрости любви, своего любовного опыта. Ему, как «юному богу», который еще раз пробудил в ней все силы любви, которую она могла испытывать как к возлюбленному, так и к сыну.
Он видел ее кем-то вроде «богини любви», которая его баловала и одаривала, давая ему ощущение того, что он может быть «божественным юношей». Ее материнские чувства к нему несильно мешали ему, и оба были счастливы в пылу своей любви.
Однако через какое-то время молодой человек начал жить в мире, противоположном тому, который хотела ему показать его «материнская» подруга. Когда она хотела приблизить его к красоте искусства, он заявил, что хочет участвовать в мотокроссе, и это заставило ее почувствовать, что она постепенно теряет его. Он показался ей совершенно чужим. Над отношениями впервые нависла печаль. Женщина разрывалась между желанием отпустить и желанием привязать его к себе.