— Угу.

— «Угу». Ты, я смотрю, разговорчивый, как партсобрание после доклада. — Он усмехнулся, налил мне еще полтарелки, я не успел отказаться. — Ладно, ешь. Молчун, он часто умнее болтуна, это я тебе как болтун со стажем говорю. У нас на маслозаводе экспедитор Михалыч, тот вообще двух слов в день не скажет, а как накладную сверит, у него ни разу не было ошибки. А я язык до колен распустил, и каждый месяц что-нибудь да перепутаю.

Я доел вторую тарелку. Хлеб закончился, дядя Толя отломил еще, без слов, не спрашивая. На дне второй тарелки осталась одна косточка, обглоданная подчистую. Я облизал ложку и положил рядом.

— Ну вот, — сказал дядя Толя удовлетворенно. — А ты говорил, что не голодный. Не говорил? А вот мне показалось, что говорил. Или это я сам с собой разговариваю, бывает у меня по пятницам. Чай будешь? У меня грузинский, правда, с веточками, второй сорт, но если заварить покрепче, то ничего, пить можно. Сахар колотый. Печенье «Юбилейное», свежее, в среду брал в гастрономе, очередь стояла как в мавзолей.

— Буду.

Чай он наливал из большого алюминиевого чайника, на дне которого скопилась накипь. Заварник фарфоровый, белый, с отбитым носиком, склеенным эпоксидкой, шов виднелся коричневой полосой.

В стакан опустил два куска колотого сахара, «два, а не три, я тебе зубы беречь буду, мне их Нинке потом вставлять» и подвинул блюдце с печеньем.

— Завтра у тебя что? — спросил он, отхлебнув. — Соревнования? Мать вчера говорила по телефону, я толком не понял, какие, где, во сколько. Связь у нас тут, только до соседнего этажа доходит, дальше шипит и пропадает.

— Стадион «Труд». К восьми утра. Многоборье ГТО.

— Многоборье. — Дядя Толя прищурился. — Это там же бегают, прыгают и стреляют? Я в армии ГТО сдавал в шестьдесят первом, на втором году, досдавался до серебряного значка. Три километра бежал, помню, как на пожар, лейтенант кричал «давай-давай», а я думал, помру и не доползу. А с гранатой у меня получалось хорошо, я в детстве камни кидал по воронам, у нас в Кузнецке за домом помойка была, ворон тьма. Натренировался. — Он помолчал. — Ты, племяш, серьезно ж готовился? Нинка говорила, ты с лета бегаешь.

— С июля.

— С июля. — Он посмотрел на меня, без улыбки впервые за вечер. — Это, между прочим, два месяца с гаком. За два месяца к серьезным соревнованиям не подготовишься, я хоть и не тренер, но, мать честная, понимаю. У тебя там завтра кто будет?

— ДЮСШ из Сердобска. Покровские. Из соседнего района. Двенадцать человек всего.

— ДЮСШ. — Он покачал головой. — ДЮСШ это, племяш, школа. Они тренируются круглый год, у них тренеры на ставках, форма казенная, у них шиповки, может, есть, не сомневайся. Ты с ними не соревнуйся, ты сам с собой соревнуйся. Понимаешь? Ты сам себе главный соперник, остальные просто фон. Это не я придумал, это я в журнале «Физкультура и спорт» читал, у меня подписка с шестьдесят восьмого года, я в туалете каждый номер от корки до корки прочитываю. — Он усмехнулся. — Ну, я, конечно, чушь несу, я же не спортсмен, я шофер. Но что-то в этом есть, мне кажется. Ты не слушай меня. Или слушай. Сам решай.