На третий день все как обычно. Седловка, выезд, шаг, потом рысь и в конце опять шаг.
Возвращение в конюшню, расседлывание, чистка. В конце я поставил щетку на полку, повесил уздечку на штырь и повернулся к выходу.
Егорыч стоял у перегородки. Опирался на нее левым плечом, нога у него болела к вечеру, к дождю, верный признак. В руке незажженная самокрутка, он крутил ее в пальцах. Смотрел на меня.
Молчал долго, полминуты наверное. В конюшне тихо, лошади жевали овес, Серко вздыхал в дальнем стойле, мухи гудели под потолком.
— Ты раньше сидел в седле, — сказал Егорыч.
Также как и Митрич сказал тогда: «ты раньше стрелял». Та же интонация, тот же прищур.
Люди, прожившие всю жизнь с лошадьми и с оружием, видят такие вещи сразу, это не объяснишь и никак не спрячешь. Рыбак рыбака видит издалека.
Посадка у меня не деревенская, не мальчиковая и не цирковая. Посадка всадника, который провел в седле тысячи часов и для которого лошадь не средство передвижения, а партнер.
— В пионерлагере нас катали, — сказал я.
Егорыч прищурился. В пионерлагере не учат ездить без стремян, управлять коленями, чистить копыта крючком, не пугая лошадь. В пионерлагере сажают на смирного пони и водят по кругу за повод. Он знал это. Я знал, что он знает.
Но он не стал спорить. Сунул самокрутку за ухо и кивнул.
— Завтра Орлика возьмешь, — сказал он. — Он поживее Машки. Посмотрим, как ты с ним…
Развернулся и захромал к дому, маленькая фигура в защитной рубашке и кирзовых сапогах, левая нога короче, шаг неровный, но уверенный. Репродуктор на столбе зашипел и заиграл «Подмосковные вечера». Солнце садилось за лесополосу.
Я стоял у ворот конюшни. В стойле Машка хрустела овсом.
Орлик в соседнем стойле повернул голову и посмотрел на меня темным глазом, хлопая длинными ресницами. Уши у него торчали настороже.
Крупнее Машки, выше, с более легким костяком и длинной шеей. Не конкурная лошадь, но гораздо ближе к ней, чем Машка. Живее. Интереснее.
— Познакомимся завтра, — сказал я ему.
Орлик фыркнул и отвернулся к кормушке.
Глава 11 Коллектив физкультуры
Степаныча я подловил у правления, в обеденный перерыв. Он стоял на крыльце, один и курил, единственная папироса в день, после обеда, привычка фронтовая, как он однажды обронил при Егорыче.
«Беломорканал», плоская коробка с картой, из нагрудного кармана. Курил медленно, затягивался глубоко, выдыхал через нос, дым стелился по козырьку крыльца и уходил вверх, к лозунгу про коммунизм.
Я подошел. Ждать, пока докурит, нельзя, уйдет на поле. Подходить во время работы тоже нельзя, не станет слушать. Обеденная папироса это окно в пять минут, единственное за день.