«По имеющейся ныне милости…»

В животе Анемподиста предательски заурчало. Время было обедать, и он понял, что на голодный живот никакие толковые мысли невозможно сложить в одно целое.

Поёрзав в кресле, Анемподист Антонович попытался всё же что-то ещё сформулировать, но в животе заурчало в два раза громче, и он понял, что надобно вначале перекусить, потом отдохнуть и уже после браться за самую важную часть прошения.

— Эй, Никифор! — позвал Анемподист Антонович в сторону двери.

За дверью никто не откликнулся.

Протопоп, раздражаясь, встал и выглянул за дверь кабинета:

— Никифор, где тебя леший носит⁈

За боковой подсобной дверцей раздался шум, и она резко распахнулась, показывая заспанную мордочку дьячка:

— Батюшка… да я вот…

— Ты подлец чего это спать вздумал, а⁈ — грозно прогудел Анемподист.

— Батюшка, да я тут того… сморило чегой-то…

— Мигом на стол готовьте, трапезничать сейчас желаю! Да мигом, мигом, чтоб одна нога здесь другая там! — приказал настоятель Анемподист.

— Сию минуту, батюшка, сию минуту, — дьяк выскочил на улицу, подбирая на ходу полы подрясника, в которых у него спросонья путались ноги.

Анемподист Антонович вернулся в кабинет и допил остатки чая. В животе заурчало уже просто вызывающе громко, и он погладил себя как бы успокаивая животное возмущение организма.

Уличная дверь открылась и раздались тяжёлые шаги по предкабинетному коридорчику. Анемподист довольный, что его поручение выполнили так скоро повернулся к входной двери. Но в дверь вошла его супруга матушка Серафима:

— Батюшка, тут Ильюшенька от утренней службы совсем измаялся, да и детки наши тоже собрались ужо все, потрапезничать поди время-то пора уже? — Серафима смотрела своими огромными глупыми глазами с выражением вечного раздражения на лице, словно лицо её когда-то давно окаменело и так и осталось недовольной и глупой маской.

Но Анемподисту Серафима нравилась. Он за то когда-то и взял её в жёны, что была она бабой шумной, огромной и упрямой:

— Да, матушка моя, уже приказал трапезную накрывать. Ты бы пошла, порядок там навела, а то ведь эти подлецы совсем ничего сами сделать не могут, — махнул рукой Анемподист куда-то в сторону окна.

— И то верно, совсем уже страха никакого не осталось, забыли совсем о твоей, батюшка, неизменной заботе про их духовное состояние, благодарить забывают даже, всё от трудов им от тебя праведно назначаемых бегут да прячутся, — привычно затараторила Серафима. — Вот, намедни, — она трагически закатила глаза, отчего стала выглядеть как безумная корова. — Намедни-то вот чаго учудили у нас…