Я всё-таки встал. Качаясь, тяжело дыша, но стоял прямо напротив него. Костяшки пальцев, когда я сомкнул их в кулаки, хрустнули с такой силой, что звук сухо разнесся по переулку.

— Ты меня услышал, малец? — городовой придвинулся вплотную, обдав меня кислым запахом застарелого табака. — И чтобы я больше не слышал о твоем неуважении к начальству. Иначе ты познаешь мой настоящий гнев. В труху, понял, в труху сотру.

Слова жгли горло. Хотелось выплюнуть ему в лицо дерзость, ударить наотмашь. Но я промолчал. Холодный, безжалостный рассудок кричал мне в ухо: это общество бесконечно далеко от того, чтобы называться правовым. Дерзну сейчас, ударю — и лавина проблем накроет не только меня, но и моих женщин. И тогда разобраться с этим положением будет просто невозможно. Потому что я сгнию в каталажке, а сестру в тот же миг отдадут на растерзание. И уж тогда… не пожалеют её те, что сейчас подарками манят. Нет, спускать такое на тормозах нельзя, смерти подобно. Я не дам похоронить мужчину внутри себя. Действовать нужно, но только с умом. В тишине, без свидетелей.

А ещё лучше — хитростью.

Не дождавшись ответа, городовой презрительно хмыкнул, тяжело развернулся и зашагал прочь, растворяясь в ночной мгле.

Едва стих скрип его сапог, ко мне, наконец, подлетела Настя. Молча, с силой ухватила за плечи на вытянутых руках, повернула к тусклому свету и стала придирчиво, по-деловому осматривать мое разбитое лицо.

Следом из темноты вынырнула мать. Та не стала ничего осматривать — просто бросилась ко мне, повисла на шее, надрывно всхлипывая и заливаясь слезами. А затем вскинула покрасневшие глаза и посмотрела на Настю. С такой тяжелой, обжигающей укоризной, словно именно сестра, со своим нежеланием ложиться под «уважаемого человека», была виновата в моем избиении и во всем этом ночном кошмаре.

— Хлеб! — меня словно током ударило. — Хлеб же…

Я лихорадочно завертел головой, вглядываясь в стылую вечернюю слякоть. Где же, когда он выпал из-за пазухи? Мой драгоценный груз, полбуханки ржаного, валялся прямо в грязной луже. Мать проследила за моим безумным взглядом, охнула и коршуном бросилась к добыче.

Схватив испачканную краюху дрожащими руками, она принялась торопливо, чуть ли не целуя, обтирать ее подолом. Понюхала, прижала к груди, закатив глаза в каком-то полубезумном, почти религиозном экстазе.

Господи… до какой же степени нищеты мы дошли?

— Пошли в дом, — зашипела мать, затравленно озираясь по сторонам. — И без того соседи из всех щелей, как крысы, зыркают. Опять сплетни поползут, языками чесать начнут…