— Тогда жду вас, в свободное время, Прохор, — сказала девушка.
Я порывался сказать одно, потом второе… и до третьего порыва дело дошло. Но сдерживался. Пригласить на танцы? Какие? Допустим, таковые и будут в рабочем районе, но… она же похоже, что дворянка. И…
— Вы же дочь Рудольфа Карловича? — спросил я.
— Я? А как вы догадались? — она рассмеялась. — Ах, да! Отчество. Ну и ваша сообразительность. Вы точно не разыгрываете меня, не от Аркадия?
— Нет. И вы можете в этом убедиться. Достаточно ведь спросить у батюшки вашего, кто я таков…
— Да, вы правы. Вот, примите освидетельствование. Однако выслушайте меня: вам учиться нужно… светлая голова, курс гимназии смогли бы освоить, — сказала она, передавая сложенный вдвое лист.
— Честь имею, сударыня! — сказал я, щелкнул каблуками и…
Да-а, уж как щелкнул — так что подошва на отцовских сапогах почти отвалилась, и стали видны мои пятки. Неловко… э-эх, а ещё образованный!…
Однако, держа в руках этот новенький листок с подписью, я отчего-то вовсе не был рад. Будто тяжёлой цепью на запястье легла мысль о том, что Элеоноре Рудольфовне я, конечно, предъявил свою светлую голову — вот только учеником ей теперь я уж верно не стану.
* * *
Уходить со школы не хотелось. И более того, учителка растерялась и не знала, что со мной таким вот делать. Но… если я хотел бы поймать на себе такие взгляды, каким одарял Элеонору, то должен стремится к большему и на заводе.
И вот прихожу в цех, а тут…
— Где моя «Горгулья»? — мой голос лязгнул металлом, прорезавшись сквозь привычный гул цеха. — Где мать его, моя Горгулья?
Глава 18
Калуга
9 мая 1887 года
— Где моя «Гаргулья»? — мой голос лязгнул металлом, перебив привычный гул цеха.
Я в упор уставился на Матвея. Мастеровой, стоявший у соседнего верстака, сперва опешил от того, каким ледяным, совершенно не подходящим для подростка тоном я это произнес. Он нервно сглотнул и вытер промасленной ветошью руки, избегая моего взгляда.
— Так… Эраст Никитич приходил, — наконец, пробормотал он, кивая в сторону пустующего пятна на бетонном полу. — Да велел забрать. Сказал, в утиль ее. И то, рухлядь же.
— Не ты ли мне эту рухлядь велел чистить, а я сделал и запустил… Так где «Гаргулья»? — закипал я.
Злость внутри вспыхнула, как брошенная в раскаленную топку промасленная пакля, и тут же закипела, обжигая грудь. Да, моя «Горгулья» — этот старый, списанный агрегат — вряд ли могла бы считаться венцом инженерной мысли даже по здешним меркам. Но я вложил в нее душу! Я реанимировал этот кусок мертвого чугуна, и теперь он был моим.
Резко развернувшись, я зашагал к выходу. Левый сапог предательски подломился — почти оторванная подошва снова дала о себе знать, мерзко шаркнув по грязному бетону, но я даже не сбавил шага. Пора было разбираться с этим свиноподобным хитрованом Эрастом.