Момент истины.
Я ухватился за тяжелую чугунную рукоять тисков и с силой крутнул ее.
Механизм, молчавший годами, издал тихий, сытый чавкающий звук и… поддался. Массивная подвижная губка поехала вперед плавно, без единого рывка, скользя по масляной пленке, как корабль по воде. Я крутнул ручку в обратную сторону, расширяя зазор — губка послушно пошла назад. Идеальное сведение. Мертвая хватка.
Я тяжело оперся руками о верстак, глядя на свою работу. Руки дрожали от усталости, лицо было покрыто черной коркой сажи и керосина, но внутри разливалось горячее, ни с чем не сравнимое чувство триумфа.
В этом грязном, равнодушном цеху образца 1887 года я отвоевал свой первый плацдарм. Мое рабочее место было живо. Я справился. Должны и эти, Эраст с Рудольфом, заметить, оценить.
Глава 8
Глава 8
Калуга. Главная паровозная мастерская.
7 мая 1887 года
Я посмотрел на творение дел рук своих, и в этом взгляде была не только гордость, но и ощущение, что многое ещё впереди. Конечно же, я тут пока видел не всё — лишь ту часть, что сумел привести в порядок: очистил от ржавчины то, что вздымалось на поверхность.
— Едрит твою в дышло, — сказал я, когда, нагнувшись, рассмотрел на корпусе станка какую-то морду ближе к валу, — На кой ляд тут волк кованый? Это сколько ты стоишь, монстроподобная красота, что еще столько украшательств? А они тебя на свалку… Так хоть бы в музей.
Именно так, монстроподобная красота — в этом была сила и величие: грозная, массивная, словно бы так и рвалась ожить прямо в этих стенах. В этом было и уродство: много ненужного металла, неуместного изящества. Весь станок казался мне не просто механизмом, а неким древом, чьи ветви и узлы сплетены так тесно и искусно, что каждый изгиб, каждая крошечная россыпь искр казались частью художественной симфонии. И морда под станиной так и глядела: мол, плохо будешь работать, что-то откушу. И если рабочий — парень рослый, то откушено будет то самое.
Не все было очищено, но уже угадывались контуры. И я, признаться, человек искушенный, и то засмотрелся, как по боковым граням тяжелой рамы змеилась затейливая художественная ковка. Это была не штамповка, а настоящая ручная работа кузнеца — холодная, черная лоза из переплетенных стальных прутьев, украшенная тяжелыми, будто изрубленными зубилом дубовыми листьями.
Выше громоздились бронзовые шестерни и тяжелые маховики с потемневшими от чужого пота деревянными рукоятями. От долгого контакта с маслом и воздухом бронза покрылась благородной зеленоватой патиной, которая в неверном свете вспыхивала тусклым, болотным золотом.