В один из таких вечеров Кили прервала молчание, завершив этим очередной раунд их общей игры.

– Зачем тебе союз со мной? Ты ведь и так уже захватил Айхи, – спросила она.

Каан поднял на нее внимательный ледяной взгляд, откинулся в кресле и ответил так, будто его слова были неопровержимы:

– Договор между моим отцом и твоим должен быть исполнен. Этого условия требует законность моей власти на Айхи. Имея Армаду за спиной, я могу хоть всю жизнь удерживать ее под своим правлением, но пока вопрос законности не будет закрыт, притязания Хетикор и их следующих поколений никуда не исчезнут.

Каан осушил свой бокал и налил себе еще, будучи, по-видимому, не против продолжения разговора.

– Я хорошо знаю, что значит – исполнять свой долг. Ты, с другой стороны, пташка, очевидно, этого не знаешь.

– Почему ты называешь меня пташкой? – раздраженно спросила Кили.

– Ты не знаешь почему? – Каана явно позабавило непонимание Кили таких вещей.

Он дотянулся до одной из книг, лежавших стопками на полу, и протянул ее через стол. На корешке серебряными буквами было напечатано название – «История Исиды», а над надписью блестел символ – серебряная птица с раскинутыми крыльями. Символ ее родной планеты.

Кили стало стыдно, что она сразу не догадалась. Она поджала губы и с громким хлопком положила книгу на стол.

– Все равно не вижу смысла в этих немых встречах. По собственной воле я согласия не дам, сколько бы еды ты в меня ни запихнул.

– Мне жаль, что ты так думаешь, пташка, для меня это любимая часть дня, – улыбаясь одними глазами, ответил капитан. – Как я уже говорил, принуждать тебя я не могу и не стану. Несмотря на твою необразованность, ты наследница великой династии, и мне не пристало приказывать тебе. Постараться убедить – возможно. Но если ты не захочешь делать этого, потому что обязана по рождению исполнять решения своей семьи, потому что связана словом своего короля, мне остается только, – он притворно помедлил, – сделать так, чтобы ты сама этого захотела.

Кили уже горела огнем смущения и гнева. Он не имел обоснованной власти над ней, и получить ее мог, только если бы она сама ему это позволила. Чего он и добивался, все чаще забирая ее после работы и проводя с ней часы, которые до этого казались ей бессмысленным времяпровождением. Он давал дикой пташке привыкнуть к нему, скользя все это время по ее коже ледяными глазами, как будто проникая под одежду, заставляя сердце бешено стучать в груди и занимая все больше места в ее мыслях. Он делал это осознанно, и он это умел.

Кили взбесила собственная слабость, но еще больше – его самоуверенность. Пусть он Каан, но и она не простушка, которой можно вертеть, как ему заблагорассудится. Она открыла рот, чтобы сказать какую-то колкость, но он перебил ее: