А под этим шоком и недоверием — болезненное, почти злобное восхищение. Чёрт, она не

изменилась, та же простая деревенская, но сколько в ней… какой-то силы и простоты. Той, от

которой просто не знаешь, как быть! Стоит здесь, растрёпанная, в простой блузке и джинсах,

щёки горят, глаза блестят, и в них нет ни капли той прежней наивной покорности.

Она бесхитростная или слишком умная. Не знаю, но меня заводит. Сильно.

Я медленно выдыхаю сквозь зубы, стараясь сохранить контроль.

— Если всё, что ты сказала, правда… — произношу я низким, ровным голосом.

Она замирает. Ждёт. Грудь поднимается и опускается часто-часто, пальцы нервно сжимают

ремешок сумки. Она смотрит мне в глаза и не отводит взгляд. Это сводит меня с ума.

Покусывает губы.

Пухлые губы, между которых я хочу пристроить свой член.

И это меня заставляет действовать.

Я делаю шаг ближе. Ещё один. Воздух между нами густеет.

— А теперь скажи, зачем ты здесь. По-настоящему!

Олеся сглатывает, набирает воздух и говорит тихо, но твёрдо:

— Я приехала, потому что мне некого было просить о помощи. Домик отобрали, брат в детдоме,

директор этот… шантажирует меня. Признаю, что я открывала гостиничный домик с нарушениями,

как и все прочие, мне председатель помог… Да, грешна. Но разве я настолько плоха, чтобы на

меня всё это свалилось? Разве я хуже всех прочих? Разве я — дрянь последняя?!

Сколько горечи в её словах.

Она смахивает слезинки, настолько чистые, что я удивлён: разве слёзы — это не соль, разве

они не должны быть мутными?

— Я приехала к тебе. За помощью! Мне нечего было предложить, кроме себя.

Проклятье…

Она приехала отдаться. Готовая на всё.

Быть подо мной?

— Хотела лечь под меня? — спрашиваю хрипло, мысленно уже ставя её в одну из красивых и

откровенных поз, в которой её задница будет вся — моя, я буду шлёпать по ней, буду тискать

бёдра до синяков и грызть, кусать её всю!

— Отвечай!

— Я хотела предложить тебе — себя. В обмен на помощь. Но теперь я… поторговаться хочу. Я не

помогаю этому человеку — Мамедову. А ты… поможешь с братом.

Она торгуется. Со мной.

Торгуется, как дитя!

Эта мысль вызывает у меня одновременно ярость и острое, почти болезненное желание.

Хлопаю в ладоши.

— Браво! Какая большая, сладкая мышка.

Она вздрагивает.

Я делаю шаг.

— Глупая, пышная мышка, которая сама забежала в клетку голодному коту и теперь пытается

ставить условия.

Я медленно подхожу к ней, шаг за шагом, как к добыче. Она не отступает, хотя я вижу, как её

зрачки расширяются. Я нависаю над ней. Чувствую тепло её тела, её запах — тот самый, чистый,

деревенский, от которого у меня сразу кровь закипает. В голове вспыхивают воспоминания,