А потом всё смолкло.

Осталась только скрипка. Тонкая, высокая, почти невозможная нота зависла под сводами кинотеатра. Она была как выдох после долгого бега. Как слеза, которую наконец позволили себе пролить. Сашка и Вера на экране медленно растворялись в золотистом закате, превращаясь в чистую музыку.

Последний кадр — небо над Москвой — медленно ушел в черноту.

В зале повисла тишина. Она длилась бесконечно долго. Пять секунд, десять, пятнадцать… Владимир почувствовал, как внутри у него всё леденеет. «Провал», — мелькнула короткая, острая мысль.

И вдруг тишину разорвал один-единственный хлопок. Потом еще один. И через секунду «Художественный» взорвался таким ревом, какого эти стены не слышали никогда.

Люди вскакивали с мест. Офицеры плакали, не стесняясь своих орденов. Женщины обнимали друг друга. Рабочие со стройки кричали что-то нечленораздельное, но исполненное такого восторга, что у Леманского перехватило горло. Это не были вежливые аплодисменты Худсовета. Это был крик живой души, которая узнала себя в зеркале искусства.

— Свет… — шептала Алина, вытирая слезы. — Володя, ты видишь? Они увидели свет.

Их вызвали на сцену. Вся группа — Ковалёв, Катя, изможденный, но сияющий Гольцман и Владимир — стояли под прицелом сотен глаз. Нарком поднялся со своего места и первым начал аплодировать, задавая тон всему залу. Борис Петрович за кулисами буквально сполз по стене, вытирая лицо мокрым платком.

Когда торжественная часть закончилась и люди начали медленно расходиться, Владимир столкнулся в дверях с Павлом Сергеевичем Беловым. Цензор стоял в тени колонны, застегивая свое серое пальто. Его лицо оставалось непроницаемым, но когда режиссер поравнялся с ним, Белов остановился.

— Вы победили, Леманский, — негромко сказал Белов. — Вы ослепили не только меня, вы ослепили всю Москву. Знаете, в чем ваша главная хитрость?

— В чем же, Павел Сергеевич? — Владимир смотрел ему прямо в глаза.

— В том, что после вашего фильма люди не захотят больше ходить строем. Они захотят ходить по мосту навстречу солнцу. Вы подарили им опасную надежду. И я боюсь, что я единственный в этом зале, кто понимает, какую цену нам всем придется за это заплатить со временем. Но… — Белов на мгновение замялся, и в его взгляде промелькнуло что-то человеческое. — Но скрипка в конце… она была безупречна.

Белов кивнул и исчез в морозной мгле Арбата.

Володя и Алина вышли на площадь. Снег продолжал падать, укрывая город белым пушистым одеялом. Сзади слышались голоса группы — Гольцман и Ковалёв о чем-то спорили, смеясь, Катя раздавала афиши прохожим.