Володя и Ковалёв сидели на жестких скамьях в узком предбаннике проявочного цеха. Над тяжелой бронированной дверью горел тусклый красный фонарь. Этот свет заливал их лица багровым, делая их похожими на маски в греческой трагедии.

Петр Ильич, обычно словоохотливый и ворчливый, сейчас молчал. Он беспрестанно мял в пальцах старую фланелевую тряпицу, которой протирал объективы, и его руки заметно подрагивали. Старый оператор знал то, что Володя только начинал осознавать всем нутром: в 1945 году кино — это не файлы на флешке. Это тонкая, капризная полоска целлулоида, которая сейчас проходит через баки с проявителем. Один градус ошибки в температуре раствора, одна крошечная соринка в баке, один неверный расчет экспозиции при утреннем тумане — и всё. Месяцы подготовки, вера Морозова, надежды Алины и тот безумный танец на Арбате превратятся в мусор.

— Пленка-то трофейная, Владимир Игоревич, — вдруг глухо произнес Ковалёв, не поднимая глаз. — «Агфа»… Она ведь света боится больше, чем наша «Свема». Чуть передержали на солнце — вуаль. А у нас туман был… И капитан этот со своими фарами…

— Мы всё рассчитали, Петр Ильич, — ответил Володя, хотя его собственный голос показался ему чужим.

Внутри у него всё сжималось в холодный ком. В своем 2025-м он привык видеть результат мгновенно. Плэйбек, мониторы, возможность переснять дубль через минуту — это была его страховка. Здесь страховки не было. Была только бездна ожидания. Он вспомнил, как Сашка подхватил Веру на руки. Вспомнил сияние её глаз. Если это мгновение погибло в баке с химикатами, он себе этого не простит.

— А если фокус «уплыл» на повороте? — Ковалёв посмотрел на Володю, и в багровом свете его глаза казались черными провалами. — Грузовик ведь тряхнуло на рельсе. Я рукой почувствовал, как камера качнулась. Если лицо Веры размыло — дубля нет. «Агфу» нам больше не дадут. Борис Петрович завтра с утра отчет в Комитет несет.

Володя закрыл глаза. В висках мерно стучало: «Раз-два-три… раз-два-три…» — ритм того самого вальса. Он пытался вызвать в памяти лицо Алины, её тепло, но вместо этого видел только бесконечную черную ленту, бегущую по роликам в темноте лаборатории.

Прошел час. Или вечность.

За дверью послышался приглушенный лязг, всплеск воды и тяжелые шаги. Красный фонарь погас, и вместо него вспыхнула обычная лампочка, больно ударив по глазам. Дверь открылась, и на порог вышел Семёныч — старый лаборант в прорезиненном фартуке, от которого за версту разило фиксажем.

Он молчал, вытирая руки о ветошь. Его лицо не выражало ничего. Ковалёв медленно встал, опираясь рукой о стену. Володя замер, забыв, как дышать.