По пути мы часто останавливались и упражнялись.

Находили поляны, где мягкий мох заглушал шаги, и выходили друг против друга с боккэнами. Раньше, в горах, Нобуру легко читал мои движения, парировал удары, находил бреши в защите. Теперь все стало иначе.

Несмотря на ранение, я легко двигался и отчетливо видел все уловки сенсея. Нейра молчала, но ее уроки намертво вросли в тело — идеальные траектории, расчет слабых мест, мгновенная адаптация к любому изменению стойки.

В тот день Нобуру отразил первый удар, второй, третий. А на четвертом его боккэн вылетел из руки и откатился в сторону.

Он замер, глядя на свою пустую ладонь. Потом медленно наклонился, поднял оружие. В его глазах блестела странная смесь грусти и гордости.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Очень хорошо.

— Я нечаянно, — ответил я, чувствуя неловкость.

— Знаю. — Он усмехнулся, отряхивая рукав. — Ты вообще многое делаешь «нечаянно». Дышишь нечаянно. Движешься нечаянно. Побеждаешь нечаянно. В этом твоя сила.

— Или слабость.

— Или слабость, — согласился он. — Ну да ладно… Давай займемся чем-нибудь другим.

С тех пор мы больше не спарринговали. Просто отрабатывали отдельные движения — он показывал, я повторял, но уже не как ученик, а как младший коллега, перенимающий нюансы у старшего мастера. Нобуру больше не пытался меня поправлять — только смотрел, кивал изредка, и в его взгляде читалось то, что он не произносил вслух: «Я сделал все, что мог. Дальше ты сам».

А еще мы ловили рыбу.

Горные реки здесь несли прозрачную ледяную воду, в которой темнели тени форелей. Мы заходили в воду по колено, ноги немели, пальцы теряли чувствительность, но когда удавалось выбросить на берег серебристую трепещущую рыбину — холод отступал перед горячей волной охотничьего торжества.

Ночами мы сидели у костра.

Огонь рисовал на лицах причудливые тени, сакэ в маленькой фляжке пахло рисом и терпкой горчинкой, и мы говорили. Обо всем и ни о чем.

— Смотри, — сказал Нобуру как-то вечером, указывая палкой в небо. — Видишь ту звезду? Яркая, но в еле заметную крапинку.

Я прищурился, отыскивая нужную точку среди россыпи светил.

— Вижу.

— Ее называют «Охотник». Говорят, если она поднимается высоко — зима будет холодной. А если мерцает — жди ветров.

— Ты веришь в приметы?

— Я верю в то, что вижу. — Он отхлебнул сакэ. — Много зим я наблюдаю за этим небом. И множество раз приметы сбывались. Уж я то знаю…

— И что ты видишь сейчас?

Нобуру долго молчал, вглядываясь в вышину. Потом сказал:

— Перемены. Большие перемены. Такие, от которых земля дрожит.

— Война?

— Война уже здесь давно, Кин. Она дышит в спину каждому из нас. Я о другом. О чем-то, что изменит саму эту землю. Навсегда.