Дома внизу казались чёрными пятнами, вжавшимися в скалы. Ни одного огонька. Только тени да ветерок с севера, что приносил с собой запах редкого в этих краях снега.

Узкая и сутулая спина Нобуро маячила впереди, а я размышлял о том, сколько дорог он прошёл. Сколько раз он провожал близких людей? Сколько раз встречал их? И сколько раз провожал, чтобы не встретить…

Ворота Хигасиямы были распахнуты настежь.

Два стражника стояли по бокам, их копья-яри торчали вверх чёрными спицами. Они с интересом покосились на нас, но до разговора дело не дошло. Гаргульи оставались гаргульями…

Пройдя ещё немного вперед, мы остановились.

Нобуру обернулся ко мне. В рассветном свете его лицо блеснуло сталью клинка, что видел множество битв, но так и не нашел покоя в ножнах. Морщины змеились, как зазубрины на лезвии, а глаза походили на два пятна старой полировки, в которых ещё угадывался зеркальный блеск.

На миг крючковатые пальцы старика сжали ткань моего кимоно, затем он похлопал меня по плечам и отступил на шаг, — будто сам Тарас Бульба провожал Остапа на войну…

— Дальше ты сам… — сказал он. — Люди Фудзибаяси уже ждут тебя.

— Не переживай, Нобуро. Я обязательно вернусь.

— Я помолюсь духам гор за твой успех.

— Не сомневаюсь. — с этими словами я повернулся и шагнул на тропу.

Никогда не любил долгих прощаний. Да и в себе ни капельки не сомневался…

Проводников я заметил у подножия холма, когда утро уже утвердилось в горах и свет потерял свою розовую нежность.

Две фигуры стояли на тропе, обратившись ко мне спиной, и казались частью этих гор — такими же неподвижными, такими же чуждыми спешке. Я ещё только различал их силуэты, а они уже знали, что я здесь.

Я шёл, не ускоряя шага. Ветер дул с севера, и я чувствовал запах дыма от их одежды, запах старой кожи и древесного масла, которым пропитаны луки. Люди, которые живут в горах, пахнут иначе, чем те, кто живёт в долинах. В их запахе нет земли. Только камень и ветер.

Когда между нами осталось пять шагов, я представился:

— Кин Игараси.

Старший из двоих кивнул. Ему не было и пятидесяти, но жизнь в горах сделала его лицо жёстким, как старый ремень — ни морщин, ни складок, только сухая, обветренная кожа. Цепкие темные глаза смотрели на меня с настороженностью, но на лице играла фальшивая улыбка.

— Я — Ёсио, — сказал он, коснувшись своей груди. Затем указал на второго: — А это Кэнскэ. Фудзибаяси-сама просил нас проводить тебя.

Голос у него имел низкую и неприятную хрипотцу, будто связки его горла были сплетены из сыромятной кожи и не рассчитаны на громкие слова.