— И нет тут никакого колдовства, не придумывайте! Даже святой отец мне говорил, что заказывал себе мазь от ревматизма на пепле из костра. Да и так, ежели рассудить, должно же честным христианам от еретиков что-то полезное доставаться?

— Ну, раз святой отец говорил, то, пожалуй, и нет в этом греха, — с некоторым сомнением в голосе согласился толстяк.

Чуть в стороне от беседующих торговцев стояли два купца посолиднее. И морды потолще, и одежда получше.

— Вы, почтенный Фаустино, заметили, что стражи сегодня нагнали со всего города?

— Заметил, соседушка. Видать, опасаются чего-то святые отцы.

Одного из купцов за рукав подергала жена, такая же дородная, как и он, и что-то зашептала на ухо.

— Помню, помню, — недовольно буркнул тот. — Сказал же: куплю. Значит, куплю.

Народ все прибывал и прибывал, толпа уплотнялась, женщины судачили все громче и громче, где-то уже возникла ссора из-за места и, наконец, под крики вооруженной охраны, людское море начал прорезать клин.

Во главе с мечами наголо шли трое мужчин из городской стражи. Повозку с еретиками окружало еще десяток солдат городской охраны, вооруженных до зубов. Рядом, монотонно читая молитвы о спасении грешных душ, шагал инквизитор. В телеге, на соломе, везли двоих: похоже, отца и сына. Оба бриты наголо, оба в серых рубищах и оба дрожат от холода.

Гул в толпе становился все насыщеннее. И, наконец, его прорезал истеричный женский крик:

— Они это! Они виноваты! У соседей ихних дочка тадысь померла — кровь детскую ироды эти пили по ночам! А как их забрали святые отцы, так Осподь и смилостивился — младшенькая на поправку пошла!

Толпа забурлила, раздались отрывистые крики: “В огонь их! В огонь!”. В пленников полетели запасенные тухлые яйца, комки раскисшей грязи с мостовой и даже ледышки. Кто-то попал старику в лицо, и тот, и так едва сидящий, завалился на гнилую солому.

— Молодой-то, хорошенький какой! Черноглазый… Жалко ведь…

Толпа слегка притихла, и чувствовалось, что многие рассматривают сейчас приговоренных не только с любопытством, но и с какой-то жалостью.

На помост для высокородных тем временем выходили высокие церковные чины. В толпе бурно обсуждали, кто есть кто. Торговцы оценивали стоимость облачения, женщины восхищались красотой серебряных и золотых крестов. Невысокий сухонький старик, вокруг которого суетились все эти люди, единогласно был признан Томасом Торквемадой.

Как только старец встал к краю помоста и благословил толпу, один из его помощников начал громогласно зачитывать длинный перечень грехов смертников.

Толпа притихла, стараясь запомнить побольше, чтобы потом было что обсудить.