Григорий опять едва сдержался, чтобы не броситься на человека, который вызывал в нем лютую ненависть. Надо же быть таким диким и жестоким! Удерживало лишь осознание того, что на шум драки и в самом деле могут нагрянуть немцы. В селе их квартировало около роты. Да еще и не какая-нибудь тыловая часть, а подразделение элитной дивизии «Мертвая голова». Бог весть, как они здесь оказались, но факт остается фактом — встреча с «электриками» Гитлера вряд ли добавила бы экспату положительных эмоций. Особенно в его нынешнем плачевном состоянии.

Вообще, конечно, чудо чудное, как до сих пор никого из фрицев не занесло к вросшей в землю развалюхе с болтающейся на одной петле дверью. Но факт оставался фактом — капитан не раз наблюдал сквозь многочисленные щели в стенах, как угрюмые солдаты в черных танкистских куртках или камуфляже носятся по селу по своим делам. Причем, не особо утруждали себя соблюдением хоть каких-либо приличий. Повсюду были повалены заборы, сломаны или спилены на дрова деревья, вытоптаны грядки. А уж гадили эти вояки вообще под любым кустом. Одного подобного засранца экспат едва не грохнул, когда тот пристроился неподалеку от его убежища, бесстыже сверкая худосочной задницей и насвистывая незамысловатую мелодию.

Но, как не относись к фашистам, службу они знали. И охрану села наладили вполне качественно. Как только Евдокия с отцом ухитрились миновать многочисленные «секреты»? Хотя, им-то здесь каждая тропка известна сызмальства. Но все равно, многовато охраны было, многовато. Экспат с его умением видеть ауру человека, насчитал как минимум три скрытых поста по соседству. Обычно это была пара солдат. На вооружении — «Пила Гитлера»[1].

Дивин размышлял над тем, как лучше проскользнуть мимо боевого охранения гитлеровцев, когда заметил ковыляющего к бане пожилого мужчину. Его спасители в подробности не вдавались, но по кое-каким обмолвкам, летчик понял так, что тот получил тяжелое ранение еще в первую мировую. Интересно, чего вдруг отцу Евдокии понадобилось?

— Слышь, летчик, — позвал негромко старик, войдя в баню. — Не ушел еще?

— Здесь я, — отозвался капитан. — Чего тебе?

— Плохо все, — тяжело вздохнул дед. Уселся кряхтя на низкую скамейку и потянул из кармана кисет с махоркой. Григорий гулко сглотнул. Курить хотелось невыносимо. Но свои папиросы давно закончились, а местный ядреный самосад-горлодер продирал до печенок. И затянуться хотя бы пару-тройку раз было невозможно. — Ты вот сбежишь, а мне эту шкоду после расхлебывай.

— О чем ты? — удивился капитан.

— Беду ты на нас накликал, вот о чем, — заявил вдруг инвалид. — Фрол который день никак не перебесится с тех пор, как узнал, что ты здесь прячешься. Дочку лупцует почитай каждый божий день. Но это цветочки, — он немного помедлил. — Слух до него дошел, что германец готов заплатить за тебя. И с тех пор все ходит по избе, молчит, да прикидывает что-то. Догадываешься, поди, о чем он думу думает?