— Замёрзла? Голодная? Снимай скорее. Отец, Сашка, она приехала!

Из глубины дома загремело, побежало, что-то уронили. Я стояла, прижавшись лбом к маминому плечу, чувствовала запах капусты, теста и старого чистого халата, и впервые за очень долгое время мне совершенно не хотелось ничего считывать. Ни тегов, ни подтекстов, ни мотиваций.

' Так вот оно как, — подумала я с каким-то детским удивлением. — Так вот как это, когда тебя просто рады в семье видеть. Безусловно…'.

* * *

Баня была готова к семи вечера, того же тридцать первого. Отец сам топил, сам проверял, сам сказал «иди первая, женское дело — на чистый пар ». Я зашла в предбанник, разделась, повесила одежду на деревянный крючок, который помнила пальцами раньше, чем глазами. Память Марины знала тут каждую щербинку. Где скрипит половица, где висит ковшик, где лежит берёзовый веник, замоченный с утра в тазу.

И вот что меня выбило. Я ждала чужого. Я заходила в чужую жизнь, как заходят в съёмную квартиру по объявлению — оценить, прикинуть, освоиться. А тело само знало, куда сесть на полок, как плеснуть на каменку, чтобы пар пошёл мягкий, а не злой.

Жар навалился сразу, плотно, обволакивая. Я закрыла глаза и… просто наслаждалась, не считывая ни с чего и ни с кого (хотя никого рядом и не было ). Никаких тебе тегов. Только я, дерево и ароматный горячий воздух.

Мать вскоре присоединилась ко мне, охая. Похлестала меня веником по спине, по плечам, по ногам, приговаривая что-то про «совсем худая стала в своём городе, не ешь там ничего». Я лежала на полке лицом вниз, чувствовала, как разбухает кожа от пара, и думала о том, что в прошлой жизни Вероника платила за спа дофига и больше и не получала и десятой доли вот этого…

— Ма… — слово непривычно началось вырываться из моих уст. И даже не потому, что я его не использовала в повседневной речи, а потому, что мама — не моя. Но… в то же время — моя.

Вот такой вот парадокс.

— Мам, хватит, забьёшь же насмерть, — засмеялась я.

— И хорошо. Меньше дёргаться будешь, — отозвалась она довольно, засмеявшись в ответ.

* * *

За стол сели часов в десять, чуть пораньше. Бабушка тоже была с нами. Она пришла из своего дома ещё засветло, до бани — маленькая, шустрая, в цветастом платке. Она ввалилась в сени, потопала валенками, скинула снег и сразу начала командовать.

— Танька, ты пироги-то достала? Стынут же! Сашка, не лезь руками, кому говорю! Мариш, иди сюда, дай я на тебя погляжу.

Она взяла меня за подбородок сухой цепкой рукой, повертела голову туда-сюда, прищурилась.

— Городская стала. Фу-ты ну-ты. Глаза вон подвела. Ну красивая, чё. В меня.