«Выбрали? — С интересом поинтересовался тогда Мельник. — А как же, охотно ответил приятель, — Единогласно проголосовали! Поняли, что надежный товарищ. Проверенный».
— А если вспомнить слова Михаила Андреевича Суслова, который сказал недавно на пленуме ЦК ВЛКСМ, что спорт — это дело партийное, социалистическое… — продолжал тем временем разливаться курским соловьем Семенов. — Э, Мельник, я смотрю, ты заскучал? — Вот черт глазастый, спалил! Что ответить? — Ладно, я понял, — чиновник немного помолчал, а потом сказал тихо, но о-очень проникновенно. — Если ты, сопляк, помешаешь им выиграть золото Олимпиады — вольно или невольно — я тебе лично сначала ноги оторву, а потом письку твою шаловливую. Усек?
— Да так бы сразу и сказали, Дмитрий Петрович, — ухмыльнулся Данила. — Что я враг себе? Узелком все завяжу, но к гимнастке этой ни-ни, зуб даю!
— Ну ты и кадр, — снова захохотал Семенов. — Скройся с глаз моих. Да…и позови там следующего.
[1] «Художницы» — спортсменки, представляющие художественную гимнастику
Глава 23
1968 год. Швеция. Стокгольм. Июль
На магазинчик этот Данила набрел совершенно случайно. Фланировали с Долбоносовым по улицам Стокгольма на сон грядущий в поисках чего-то интересного. Мельник, в принципе, особо ничего не требовалось, но Володька впился в него, как клещ, и потащил с собой — по одиночке ведь не ходим, правда? — на шопинг. Товарищу требовалось всего и сразу. Вовка недавно женился и, с подачи супруги, активно заполнял семейное гнездышко предметами первой необходимости. А если учесть, что он как-то признался: недавно самым бессовестным образом спер две вилки и две ложки из клубной столовой, а обеденный стол им заменяет чемодан, то…
— Малой, ну на кой тебе эти пластинки, у тебя даже проигрывателя нету? — жалобно канючил Володя. — Давай лучше вон в ту лавку зайдем, я на витрине джинсы видел, всего семь долларов!
— Это как ты высчитал? — смеялся Мельник, заходя в музыкальный магазин под мелодичное бряканье колокольчика на двери.
— Да было бы, что считать, — горестно вздыхал приятель. — Семьдесят ихних крон, отнимаем нолик, получается семь долларов. Малой, дрянь такая, пошли за джинсами, вдруг кончатся?
— Гу квэль[1], — приветливо обратился к ним молодой бородатый парень с длинными, как у хиппи волосами, перехваченными кожаным шнурком, в цветастой рубахе навыпуск. А после начал радостно лопотать на шведском уже и вовсе что-то невообразимое.
— Сорри, а донт андестенд ю, — выдал с сожалением Мельник на автомате. Нет, помнил он кое-что из курса английского, но, как-то так сложилась прежняя жизнь, что переводчиком у него в поездках обычно выступала жена — учитель как раз английского и французского в престижной гимназии.