— Что за выражения?! — укоризненно воскликнула мама Ланы. — И сколько раз повторять: забудь это слово!
Лана хотела уточнить какое слово нужно забыть, но в раздевалку влетела Любовь Николаевна, красная как помидор, разгоряченная дебатами и продолжающая возмущаться:
— Макаренки!!! Неужели непонятно, что так делать непедагогично?!
Любовь Николаевна заведовала детским садом и знала не понаслышке, как обращаться с детьми. Полчаса она объясняла со всеми выкладками, экскурсами в историю и сносками на книги по педагогике, что и как она сказала «макаренкам», раскладывала по пунктам основы правильного воспитания и задавала риторические вопросы. Надежда Петровна только и успевала кивать в ответ, полностью и безоговорочно соглашаясь. Девочки же всеми способами пытались встрять в пламенную речь, дабы узнать главное: взяли Милку или нет? И когда задерганная ими Любовь Николаевна наконец крикнула:
— Да! Да! Еще бы они не взяли!!! Отстаньте, дайте взрослым поговорить! — подружки радостно запищали «ура» и запрыгали, держась за руки.
Счастливее этих двух девчушек в тот день, наверное, никого больше не было… Открыт путь к сцене, цветам и поклонникам. Они будут артистками со всеми вытекающими приятными последствиями!!!
***
…Вспоминая тот знаменательный день, Милка стояла у станка и делала растяжку. Положив ногу на станок, она наклонялась к ней и от нее, прогибалась назад и думала, что в детстве все представлялось очень красиво и радужно. А на самом деле, прежде чем выйти на сцену в большущей белой пачке, хлопать накладными ресницами и порхать, как бабочка, нужно ежедневно в течение нескольких лет пахать как лошадь.
— Милка! Милка! — услышала она зловещий шепот и застыла в позе собачки, которая высоко задрала лапу, пристроившись пописать возле столба, и тут же обнаружила прямо перед собой вожделенную кость. — Разогнись, что ли, глухомань! Ермолаич уже минут десять ждет!!!
Лана пыталась шептать, не разжимая губ и демонстративно отвернувшись в противоположную от Милки сторону, дабы не было видно, кто же нарушает так внезапно, аккурат после гневного рыка товарища Тыничкина установившуюся тишину. Ермолаич уже дымился и весь его вид говорил, что скоро произойдет взрыв эмоций и некоторым не повезет. Милка же завязывалась узлом, выполняя у станка растяжку, и не замечала, что весь ансамбль давно стоит по струнке в ожидании речи руководителя.
Борис Ермолаевич как балетмейстер-постановщик органически не переваривал в своей работе два пункта.
Пункт первый. Если он занимался постановкой нового шедевра, весь коллектив, состоящий из восьмидесяти человек, был обязан вникать в процесс и полностью растворяться в творческой работе вместе со своим руководителем. Тыничкин думает, куда и какой вставить пируэт? Ансамбль изображает коллективные усилия мысли в том же направлении. К шефу пришло вдохновение и он рьяно ставит хореографию такт за тактом? Восемьдесят танцоров, радостные и гордые за балетмейстера, с жаром учат все, что он показывает, даже если новый шедевр является сольным танцем и большинство никогда не будет исполнять его ни на сцене, ни на репетиции.