Когда же до деревенских дошло, что они валят лес не просто так, а заготавливают топливо для сжигания целого поселения, начались вопросы и роптания, но Арчи поступил в этом случае вполне предсказуемо — отстегал самых наглых, требующих пояснений, снятой со своего коня уздечкой. Вроде бы дошло, хотя мне и докладывали, что пригнанные на работу селяне ропщут.
Для очистки совести я лично отправился в чумные хаты, убедиться, что выживших больше нет и мы не сожжем заживо какого-нибудь несчастного, которому не повезло оказаться на пути чумы. Когда я вышел перед своими людьми, затянутый в огромный кожаный костюм, с двойной маской на лице — поверх тканевой повязки на мне была надета и кожаная маска с кривыми окулярами из мутного стекла — бойцы поняли, что скоро будем поджигать. Замученные же тяжелой работой крестьянские сыновья стояли и смотрели на фигуру барона во все глаза — скорее всего, они видели меня впервые, ведь их село находилось довольно далеко от города и в самом Херцкальте чаще бывали их отцы.
— Бойцы! — голос из-под повязки и маски звучал глухо, так что приходилось орать, надрывая связки. — Сейчас я лично проверю, остались ли на хуторе выжившие, и если нет, то будем проводит дезинфекцию!
Слово поджог было плохим, неподходящим, словно мы не занимались очисткой территории, а совершали преступление. Так что на этот раз я без зазрения совести ввернул в свою речь незнакомый местным термин. Звучал он на донском крайне инородно, но оно, наверное, и к лучшему — крепче врежется в память, даже если деревенские его исковеркают.
После этой непродолжительной речи я махнул рукой и, в сопровождении пары затянутых в кожаные костюмы дружинников, направился через поле к трем крепким, пусть и довольно старым хатам.
Этот хутор ничем не отличался от того, где я впервые столкнулся с чумой. Те же невысокие плетеные заборы, те же сухие соломенные крыши и компактные дворы. Хлева, в которых держали скотину, стояли запертые, а оттуда пробивался тошнотворный запах гниющей плоти. Повезло, что местные не успели выпустить своих животных и те сдохли взаперти, а не разбрелись по округе. Ведь чума не щадила никого, одинаково поражая как людей, так и коров, лошадей и даже, как мне казалось, кур.
Самодельные средневековые СИЗы давали некоторую уверенность, но все равно, без надобности никаких поверхностей мы не касались. У каждого в руках был шестифутовый шест — заготовка под копейное древко, которого было вполне достаточно, чтобы толкнуть двери или перевернуть тело.
Окуляры, что прислал Фридрих, были далеки по чистоте от привычного мне стекла, так что в противочумной маске мир выглядел так, будто бы я попал в подвальную кальянную пятничным вечером — вокруг все было словно в дыму, чуть расплывалось, а ориентироваться становилось проблематично. Если бы не полтора года в глухом шлеме Виктора Гросса, обзор которого был еще хуже, я бы, наверное, вовсе не смог передвигаться в подобном изделии. А так — просто шагал аккуратнее, внимательно глядя под ноги. Бойцам же, казалось, маски вовсе никаких хлопот не доставляли. Когда я популярно объяснил, зачем они нужны, все тут же согласились с тем, что затея хорошая. А кто-то даже высказался, что готов хоть бычий пузырь на голову натянуть, если это убережет от заражения. Никто не хотел умирать долгой мучительной смертью от заразы, которая была неподвластна даже молитвам препозитора Петера.