Я зашел в дом и рассказал Ерофею о мальчике, который просит о помощи. Первым делом лекарь спросил, сколько ему за это заплатят. На что я ответил, что, сколько бы ни заплатили, я свою долю брать не буду и пусть деньги забирает себе. С первого взгляда на мальчика в поношенной залатанной одежде и в лаптях я понимал, что заплатить они вряд ли смогут.

— Ну, чего встал? Веди к матери, — велел Ерофей мальчику, когда мы вышли из дома.

Тот с готовностью закивал и бодро зашагал вперед, постоянно оглядываясь, чтобы убедиться, что мы идем за ним. Как я и думал, мальчик привел нас к старой избе, угол которой провалился под землю, поэтому все строение покосилось. Под ногами сновали куры, на крыльце лежала и сонно щурилась на нас тощая собака.

— Ну, пошла, чего развалилась! — мальчик прикрикнул на нее и отодвинул ногой, затем открыл дверь и поманил нас. — Идите, не бойтесь. Она не кусается.

— Так и знал, что голытьба, — еле слышно сказал Ерофей, проходя следом за мной в сени, а оттуда в дом.

Внутри тоже все говорило о том, что люди живут бедно: краска на стенах облупилась, единственный ковер протерся настолько, что узор только угадывался. Штукатурка на печи полопалась и местами обвалилась. В воздухе витал запах вареной картошки вперемешку с вонью кошачьей мочи.

Женщина лежала в небольшой комнатке за кухней, до подбородка укрытая одеялом и старым тулупом поверх. На стене над ее головой висела деревянная табличка с нарисованным белым глазом в круге и лучами, идущими в разные стороны. Похоже, эти люди являются прихожанами Храма Лика Истинного.

— Ну, любезная, чего звала? На что жалуешься? — спросил Ерофей, приблизившись к женщине.

Молодая женщина с разметавшимися на подушке светлыми волосами и бледным лицом покосилась на сына, и тот кивнул.

— Вы ли тот знахарь, про которого вчера весть разнеслась? — слабым голосом спросила она.

— Я, — с довольным видом кивнул он. Ему явно понравилось, что о нем уже говорят.

— Болею я. Сил совсем не осталось, — пожаловалась она и резко закашлялась, прикрывая рот окровавленным платком.

— Грудная чахотка, — вмиг определили Ерофей. — Долго болеешь?

— Второй год, но только сейчас стало хуже, — призналась она.

— Хм, а деньги-то у вас есть? Я ведь за бесплатно не работаю, — сухо поинтересовался лекарь.

— Есть, — с готовностью кивнула она. — Сынок, покажи.

Мальчик вытащил из кармана кусок темной тряпицы, развернул его и показал смятые купюры и монеты. Рублей семь там точно было.

— Корову пришлось продать, — пояснила она, чуть приподнялась и, с надеждой глядя на Ерофея, спросила: — Сможете меня вылечить? Одна я у сына. Если помру — сиротой останется.