Женщина оголила живот, и я с облегчением выдохнул: нити паутины стали тоньше, а в некоторых местах скукожились. Руна «Исцеления» не помогла избавиться от болезни, но немного «прищучила» ее. Однако болезнь все еще осталась. А это значит, что в любой момент она может усилиться, и тогда… Не знаю, что будет, но лучше не рисковать жизнью женщины и ее нерожденного ребенка.

— На этом пока все. Приходите завтра, а я подумаю, как вам помочь, — задумчиво проговорил я и отошел к окну. Лошади мирно паслись у поленьев с дровами и дергали ушами, отгоняя назойливых кровососов. За окном — идиллическая картина, погожий солнечный денек, а в душе — тревога. Все здесь не так, как я привык. В своей прошлой жизни я точно знал, что делать и как себя вести в той или иной ситуации. Здесь же судьба каждый день подбрасывала мне новые вызовы.

— Не помогло твое лечение? — упавшим голосом спросила она и подошла ко мне, разглядывая свою ладонь.

— Нет. К сожалению.

— А ведь я что-то почувствовала. Будто теплая волна по мне пробежала. Что же это было?

— Магия рун. Я нанес вам на руку руну «Исцеления», но она не справилась. Мне нужно время, чтобы понять, как действовать.

Скорее всего, придется самому придумать ту руну, что ей поможет. Сложность заключалась в том, что я не знал, из чего она должна состоять, ведь не имел ни малейшего понятия, что за болезнь поразила беременную. Руна «Исцеления» с легкостью справилась бы с обычным ушибом или воспалением. Значит, в этом случае было что-то совсем другое. Но я не лекарь, поэтому сходу придумать решение не могу.

— Ну так я пойду? — вырвал меня из раздумий голос женщины.

— Да, идите. Приходите завтра в это же время. Не обещаю, что смогу помочь, но будем надеяться, что разберусь, что к чему.

— Ты уж разберись, а то боязно мне за ребенка, — упавшим голосом проговорила она.

Женщина ушла. Я еще пару минут постоял у окна, погрузившись в раздумья, и вышел из комнаты. Ерофей уже сидел за столом и ел кашу, в первый раз за много лет сваренную своими руками. Не спрашивая разрешения и не дожидаясь, когда он позовёт есть, положил себе из котелка полную тарелку молочной каши с маслом, отломал кусок хлеба и опустился напротив Ерофея.

Лекарь с раздражением выдохнул, но ничего не сказал. Только когда каша была съедена, а мы налили себе горячего чая из шкворчащего самовара, он как бы между прочим спросил, так ни разу и не подняв на меня глаза:

— Что это ты рисовал у той бабы на руке?

— Руну.

— Чего-чего? — тут он не удержался и вперился в меня своими холодными, колючими глазами.