Психолог, мать его.

Вот уж профессия, прости господи. Из тех, где человек сидит в тепле, слушает чужие сопли, кивает с умным лицом и потом объясняет, что у тебя, оказывается, не жизнь развалилась, а «кризис идентичности». Сначала они, значит, тип личности учитывают, потом личные границы, потом внутреннего ребёнка, а заканчивается всё тем, что по телевизору кто-нибудь воду заговаривает и тоже это называет работой с травмой.

Я глянул на стол, где лежала какая-то раскрытая брошюрка с подчёркнутой строчкой. Взял её и хмыкнул.

«Техника доведения мысли до внешнего абсурда…»

Ну конечно. Доведение мысли до абсурда. А потом петля на трубе. Рабочая, видать, техника. До конца довёл.

Стоп… а ведь эту самую хрень я уже читал. Ещё до того, как Петька ввалился ко мне в кабинет. Любопытно.

Я ещё раз посмотрел в зеркало. Молодой — и это уже плюс. Молодое тело податливое, лепи что хочешь. По снимку, кстати, зрение у Ромы, похоже, было не ахти. Те самые очки с линзами в палец толщиной лежали рядом на столе. Но видел я и без них вполне прилично. Может, даже лучше, чем в своём старом теле в последние годы, когда врачи уже давно намекали, что пора привыкать к очкам, а не куражиться.

Я повернулся боком, потом другим, быстро ощупал себя ещё раз. В остальном тело было хоть и рыхловатое, но здоровое. Ничего критичного. Ни старых травм, ни привычной тяжести в суставах, и даже застарелой боли нет. Слабоватое, конечно, хозяйство, но живое. А живое — это уже материал.

— Где бы ты ни был, Рома, — пробормотал я своему отражению, — спасибо за корпус. Раз уж подвалил мне свои проблемы — попробуем разобраться.

Сказал и сам хмыкнул. Докатился. Благодарю покойника за халат, шею в синяках и верёвку на трубе.

А вот на кой-чёрт ты, Рома, собрался счёты с жизнью сводить, это уже был другой вопрос.

Я снова оглядел кабинет и только теперь увидел всё в связке. Таблетки. Записки. Верёвка. Душный кабинетик, похожий на плохо проветренную исповедальню для чужих истерик.

Всё вместе выглядело так, будто прежний хозяин дошёл до края. И дошёл так, как, видимо, и жил: жалко, путано, с последней надеждой, что его, может, ещё кто-то остановит.

Занавеска дёрнулась от порыва ветра. Я подошёл к окну и, прежде чем закрыть, выглянул наружу.

Никаких тебе космических кораблей. Похоже, полёт на Марс и мужики в серебряных комбинезонах отменяются. Внизу был вполне обычный двор. Только машины стояли какие-то слишком прилизанные, гладкие… Да и остальное, положа руку на сердце, было без той унылой казённой облезлости, к которой я привык. Но в целом — двор как двор. Мир не улетел в космос. Просто отъехал от меня на тридцать лет.