На третьи сутки, когда Пётр подумывал уже вставать, ему неожиданно стало значительно хуже. Температура подскочила до тридцати девяти, он начал гореть еще сильнее, дыхание стало прерывистым, к концу дня ему стало совсем плохо, жар никак не спадал. Лейб-медик назначил растирания с уксусом, которые охлаждали кожу и сбивали жар. Лариса, Боткин и наследник Георгий не отходили от постели императора. Михаил периодически бредил, что-то говорил, звал Наташу, потом забывался тяжелым сном и опять, в туманном сознании что-то выкрикивал: то на голландском, то на немецком.
— Завтра ожидается кризис, Лариса Михайловна. — Боткин выглядел уставшим, но при этом собранным и внимательным, как никогда. — Главное, следить, чтобы его сердце выдержало этот удар. Возможно… — он как-то нелепо что-то пожевал губами. Как будто пробовал свои слова на вкус. — Придется делать инъекции камфоры, чтобы поддержать работу его сердца.
Пётр бредил.
Это был странный бред, ибо в этом состоянии его сознание периодически куда-то пропадало, а наверх всплывало личность прежнего владельца, настоящего Михаила Александровича. Оказывается, он постоянно был где-то в подвалах разума, все видел, ощущал, но после смерти Брасовой не хотел даже пытаться вернуться. Всю свою взрослую жизнь Михаил хотел одного: избежать короны. Он не чувствовал в себе моральной силы, чтобы править, был слишком мягок, в конфликтном случае предпочитал бегство либо поиск компромисса. Брак с Натальей для него поначалу стал средством достижения своей цели, но морганатическая связь переросла в любовь, настоящую, искреннюю. И теперь… Пётр неожиданно понял, что империя действительно находилась на грани краха: просто из тех Романовых, которые могли прийти к власти, не оказалось ни одного, который мог бы править! Вакуум власти! СЕМЬЯ разрослась, многочисленные родственники сидели на хлебных местах, каждый имел свою свору прихлебателей, но при этом царствовать… НЕКОМУ!
Сквозь бред, спутанное сознание, громкий шепот сознания Михаила к Петру постепенно приходило понимание того, что ему дана власть для того, чтобы его детище, его Империя не обратилась прахом. Что для него была империя? Пётр понял, что в первой его жизни оставался эгоистом, он создавал новую Россию ради своего величия! Ради своей собственной власти. Ибо в его понимании император и империя (простите за тавтологию) — одно и тоже. Сначала власть оказалась средством выживания, позже — воплощение его мечты о том, чтобы его неповоротливая сермяжная крестьянская страна стала хоть чем-то похожа на динамическую промышленную Европу.