Что изменилось сейчас? Пришло понятие ответственности. За своё детище! Это то, что он выстраивал своей жизнью. Своими страхами, своими надеждами, своим, не всегда трезвым, расчётом. Он, как никто, осознавал, что его государство превратилось в гиганта, стоящего на глиняных ногах, что его потомки умудрились сделать империю могущественной, а сейчас всё это могущество могло безрассудно кануть в прошлое. Ошибка одного императора?

Так не бывает! Он не смог это проанализировать просто холодным рассудком, это было ощущение, осознание на каком-то совершенно ином уровне, сейчас он это сформулировал — наступил системный кризис. Клубок нерешенных проблем, которые не осознавали и не пытались решить. Изображали действие, но ничего при этом не делали.

Он вспомнил своё правление. Увы, у него тоже не оказалось умения планировать далеко — он был хорош именно в кризисной ситуации, когда требовалось спасать себя и свою власть. Системной работы, как и понимания того, что необходимо делать — так и не пришло, он брался то за одну проблему, то за другую, проводил самые неотложные реформы, но часто, слишком часто ошибался или не доводил дело до логического завершения. Корил ли он себя за это? Нет… а вот за то, что пил и уходил в запои, когда ничего не решал и за его спиной не самые чистоплотные его соратники прокручивали свои делишки — этого себе Пётр простить не мог.

А потом пришёл Брюс. На удивление Виля его не поучал, они даже не говорили толком, так, перебросились парой фраз о здоровье. Нет, Брюса Пётр о такой ерунде не спрашивал. У бесплотного духа со здоровьем всё в полном порядке, за его неимением.

— Болеешь? — тихо прозвучало.

— Не без того, да. — ответил Пётр.

— Нельзя тебе болеть, мин херц! — вот и весь разговор.

Но посидели рядышком, достали верные трубки, набили табаком. У Брюса свой табак — призрачный, и дым совсем не чувствуется, если не знать, что он есть и не уметь эти тонкие эманации улавливать. Но Пётр, как уже побывавший ТАМ — чувствовал и умел всё это воспринимать. Ему было просто неожиданно хорошо. И куда-то пропал Михаил со своим шёпотом и истерическими причитаниями о судьбе Наташи. Хорош гусь, ты император, увел супругу у своего подчиненного! Красава! Как раз, так и должны поступать благородных кровей императоры. Впрочем, сам не лучше: Скавронскую-то из-под Алексашки выдернул! Так что эта страсть к девкам своих подчиненных, видать, у Романовых в крови! А женки-то на что? Так дело-то известное: наследников рожать! А для утех полюбовницу заводят, фавориткой называют и проматывают на нее казну государства! Особый императорский шик! Впрочем…