Гоги молчал, глядя в окно на вечернюю Москву. В груди шевелилось что-то давно забытое — тоска по мольберту, по чистому холсту, по возможности создавать красоту, а не только управлять ее производством.

— Почему вы читаете мне эти стихи?

— Потому что узнаю в вас того человека, который создал «Василису», — тихо ответил Карим. — Он еще жив, просто спит под слоем бумаг и должностных инструкций.

— А если этот человек несовместим с должностью министра?

— Тогда либо измените должность под себя, либо найдите способ остаться собой в рамках должности, — Карим встал. — Но не превращайтесь в функцию. Мир потеряет художника, а взамен получит еще одного бюрократа.

Он направился к двери, но остановился на пороге.

— Кстати, завтра к вам приедет делегация молодых художников из Ленинграда. Хотят показать свои работы, получить поддержку министерства. Попробуйте поговорить с ними не как чиновник с подчиненными, а как художник с художниками.

— Зачем вы мне помогаете? — спросил Гоги. — Ведь слабый министр выгоден сильному заместителю.

Карим повернулся, снял пенсе. В его серых глазах была усталость и что-то еще — может быть, сочувствие.

— Потому что работать с мертвецом неинтересно, — сказал он просто. — А работать с живым человеком, пусть и непредсказуемым, — захватывающе.

Дверь закрылась, оставив Гоги наедине с мыслями. Он еще долго сидел в кресле, допивая остывший кофе и размышляя о прочитанных стихах.

Эстонский поэт был прав — свобода в том, чтобы остаться собой. Но как совместить это с грузом ответственности за культуру целой страны? Как остаться художником, управляя искусством?

Гоги встал, подошел к мольберту. Смахнул пыль с холста, взял в руки кисть. Она показалась чужой, неудобной после недель, проведенных с ручкой над бумагами.

Но постепенно пальцы вспомнили привычные движения. На холсте появился легкий набросок — вечерняя Москва за окном, огни в домах, силуэты прохожих. Ничего выдающегося, просто момент жизни, пойманный и зафиксированный.

А в груди поднималось давно забытое чувство — радость творчества, счастье создания чего-то нового. Министерство культуры могло подождать до завтра. Сегодня художник возвращался к жизни.

Анна Сергеевна Королева принесла утреннюю почту в точно назначенное время — девять утра. Стройная фигура в строгом сером костюме, темные волосы, убранные в элегантную прическу, профессиональная улыбка. Идеальная секретарша высокого уровня.

Но каждый раз, глядя на нее, Гоги думал о другой Ане. О той, что была рядом в далеком мае, когда он еще жил в бараке и мечтал изменить мир искусством. Светлые волосы, серые глаза, изящный стан — все было по-другому, но фамилия та же. Мучительное совпадение, которое не давало покоя.