После ремонта родная диагностика снова показывала 62%, но уже врала в другую сторону: считала мои улучшения повреждениями. По сопротивлению приводов, по отклику креплений, по вибрации в броне я понимал другое: тело стало крепче, чем было при пробуждении.

Это было уже не тело, в котором я очнулся.

Это было тело, которое я собрал.

И это было приятно.

Без восторга и эйфории. Только ровное, плотное удовлетворение после правильно собранной схемы, которая по всем признакам должна была сгореть, но заработала.

Я сделал шаг в невесомости, поймал себя за поручень, посмотрел на карту станции и вернулся к восьмой секции.

Там, за гидравлическими насосами, стоял генератор гравитации.

Раньше я прошёл мимо. Тогда гравитация была роскошью. В невесомости можно перемещать тяжёлые предметы, таскать контейнеры без тележек, не думать о собственном весе. Но чем тоньше становилась работа, тем дороже обходилась пустота.

Винты уплывали. Капли расплавленного металла вели себя как маленькие угрозы. Деталь, которую не зафиксировал, медленно уходила за спину. Любой толчок отправлял меня в противоположную сторону, и половина операций превращалась в борьбу с инерцией.

Гравитация перестала быть удобством.

Она стала верстаком.

Панель генератора открылась неохотно. За ней прятался старый узел эпохи Старой Республики: цилиндр два метра в диаметре, массивные катушки, охлаждающие радиаторы и тусклая панель управления. Тяжёлая техника с запасом прочности и презрением к миниатюризации.

Два конденсатора вздулись. Контакты покрылись налётом. Одна управляющая линия давала рваный отклик.

Первый удерживал панель. Я снял конденсаторы, поставил запасные и зачистил контакты. Катушки проверил электромагнитным сканером. Лидар построил карту кабелей, а я сопоставил её со схемой, которую генератор нехотя отдавал через сервисный порт.

Мощности едва хватало.

Реактор на пяти процентах мог дать запуск только ценой части дверей, коридорного света и почти всех второстепенных систем. Плохое решение для станции. Хорошее — для мастерской.

Сначала я убрал из рабочей зоны всё, что могло упасть на голову или на Первый. Самого Первого отправил за массивную стойку насосов. Остальное отметил красным и принял как риск.

Пробный режим — десять процентов. Если завалы начнут жить своей жизнью, отключаю.

Я переключил питание.

Коридоры погасли один за другим. Двери ушли в пассивный режим. Реакторный зал стал центром маленькой, упрямой вселенной, где вся энергия собиралась ради одного старого генератора.

Пробный пуск.

Сначала ничего.

Потом через стопы прошла низкая вибрация. Звука в вакууме не было. Только давление металла на металл, слабая дрожь пола, отклик брони на груди.