Иван Павлович посмотрел на неё, и в голове вдруг стало пусто и ясно. Он понял, что сейчас, в эту минуту, решается его жизнь. И он должен что-то сказать. Что-то, что остановит её. Что вернёт её из той страшной правды, в которой она жила.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он тихо. — А вы сами? Вы-то когда будете отдыхать?

Она замерла. Игла дрогнула в её руке.

— Вы каждый день видите смерть. Каждую ночь выходите, чтобы нести её другим. Вы спите рядом с мужем, который не знает, кто вы. Вы живёте в мире, где никто не понимает, что вы делаете и зачем. Разве это жизнь? Разве вы не устали?

Она молчала. Её лицо было белым, как полотно.

— Когда вы последний раз улыбались? По-настоящему? Не над теми, кого убили, а просто — от радости, от солнца, от того, что живёте? Когда, Варвара Тимофеевна?

— Я не могу остановиться, — прошептала она. — Я не знаю как. Это… это больше меня. Это война. Она во мне. Она никогда не кончится.

— Кончится, — твёрдо сказал Петров. — Если вы сами решите. Если вы позволите себе жить. Не спасать — жить. Не облегчать — просто быть. С мужем. С теми, кто вас любит.

Варвара подняла на него глаза. В них были слёзы.

— Поздно, — сказала она. — Слишком поздно.

Она подняла иглу над головой. Но в её движениях уже не было той спокойной, жуткой уверенности. Она дрожала. Вся дрожала, как осиновый лист.

— Я хотела… я хотела, чтобы вы ушли легко. Чтобы вы не мучились. Потому что вы хороший. Потому что… потому что вы первый, кто меня услышал. Первый, кто понял.

Она посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Вы не милосердны, Варвара Тимофеевна. Вы просто не можете вынести чужой боли. Не можете её видеть. Не можете её слышать. И вы её прекращаете. Самый лёгкий способ. Но вы не забираете чужую боль — вы её множите. Сколько людей оплакивают своих близких? Сколько матерей, детей, мужей не знают, почему их любимые ушли? Они мучаются. Они ищут ответы. Они не могут простить себе, что не заметили, не помогли, не спасли. Вы дали покой одним — и обрекли на муки других.

Она смотрела на него, и в её глазах что-то дрожало, трескалось, рассыпалось.

— Вы не ангел милосердия. Вы просто женщина, которая не справилась с войной. Которая не смогла вынести той боли, что видела. И теперь она выносит её так. Но это не лечит. Это не спасает. Это убивает. Вас самих, Варвара Тимофеевна. Каждую ночь. Каждую смерть. Вы умираете вместе с ними. И никто не придёт и не подарит вам лёгкую смерть. Вы останетесь одна. Со своей болью. Навсегда.

Варвара шагнула к нему.

— Варвара Тимофеевна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Положите иглу. Всё кончено.