Молодые и относительно здоровые мужики, привыкнув к условиям эшелона, конечно же, в тишине не сидели. Вспоминали родных, травили фронтовые байки, смеялись, да зубоскалили с санитарами и сестричками. Кто-то даже гармошку раздобыл, вот и наяривали «комаринскую».

В «офицерском» вагоне все было куда более чинно — правда, ненамного. Играли в шахматы, в фанты, в домино и лото. Даже в карты — Трофим Васильевич под честное благородное слово разрешил — но, только в игры, испокон веков считавшиеся неазартными — в мушку, в тамбовский бостон, в винт… Втихаря, правда, шел и преферанс, но, так, немного — освещение в поезде экономили, и засиживаться допоздна не позволял режим.

Погруженный в новые заботы, Иван Палыч оправился от чувства вины за смерть тех двоих, что не выжили. Да они и не могли выжить с таким-то ранами! Похоже, что в обоих стреляли почти в упор, девятимиллиметровой пулей. Входное отверст уж явно не от наган — не семь шестьдесят два. Девять миллиметров. Из распространенных пистолетов, это немецкий Люгер (он же Парабеллум), браунинг… что-то еще… Да, те же трофейные Люгеры разрешалось носить в строю. И не только офицерам. У любого мог быть, не такая уж и редкость.

Эх, парни, парни… жаль, что так… что не удалось вытащить вас с того света. Что ж, у любого хирурга есть свое «персональное кладбище», как говорят французы — се ля ви…

Поручик — звали его Леонид Андреевич Кобрин — оказался человеком компанейским и очень скоро накоротке сошелся со многими, а особенно — с Завьяловым, коего откровенно называл своим спасителем. Степану Григорьевичу такое внимание льстило, и когда Кобрин заходил в жилой вагон, скажем, пожелать доброго утра, Завьялов откровенно ухмыляясь, победно посматривал на своего молодого коллегу. Мол, вот ведь, как сказал кто-то из знаменитых, имея в виду Наполеона — у каждого есть свой Аустерлиц и свой Тулон! Своя большая победа и свое поражение. Кобрина Степан Григорьевич считал победой… Хотя, что там было и лечить-то? При всем уважении к фронтовику — всего лишь легкое ранение. Но, положено было эвакуировать…

* * *

— Степан Григорьевич, доброго здравия! И вам всем, господа, не хворать.

Вот и сейчас, перед ужином, поручик заглянул в жилой вагон… хотя сие начмедом и не приветствовалось, а для нижних чинов было прямо запрещено. Впрочем, на завязавшуюся дружбу Заявьлова с пациентом Трофим Васильевич смотрел не то, чтобы сквозь пальцы, но, даже и с некоторым одобрением. Все же Степан Григорьевич человек был сложный, конфликтный и, что там греха таить, злопамятный. Так, может, хоть так душою оттает…