— А что? — растерялась та. — Разве я не права? Сейчас его в тюрьму повезут, допрашивать будут, потом срок дадут. И будет себе сидеть… живой…

— За то, что он сделал, возможно и не посидит долго, — ответил Глушаков. Все вопросительные взгляды обратились к начмеду. Тот пояснил: — К Сверчку добавь еще тех двух солдат, которых он убил, да шпионаж — смертная казнь Кобрина ждет, по законам Российской империи. Расстреляют мерзавца.

Разъяснение судьбы шпиона не принесло ожидаемого облегчения, все продолжали молча взирать в окна, глядя, как сменяется зимний пейзаж.

Санитарный поезд шел неспешно, будто крался сквозь зиму, осторожно разрезая колесами замерзшее пространство. Вагоны глухо покачивались, скрипели деревянными стенами, точно вздыхали от усталости — как старый доктор, не спавший несколько суток. На стеклах — тонкий иней, узоры, как нервные линии на ладони, будто сама судьба прорисовала чьи-то пути.

Кашу есть не хотелось, говорить — тоже. Так все и сидели, скорбно смотря в окна.

За окнами — бесконечные поля, белые и безмолвные. Кое-где торчали сухие кустарники, укутанные снегом, да одинокие деревца — тонкие, кривые, словно дети, оставшиеся без родителей. Такие же сироты. Ветви их едва шевелились — ветер тронул их, заглянул и ушел дальше, в степь.

Темнело. Свет уходил медленно, будто не хотел покидать землю. Сначала посерело небо, потом синевой наполнились тени под кустами, под откосами, между рельс. Фонари в поезде зажглись, бросая дрожащие пятна на стены и лица врачей. Стало тихо. Только глухой стук колес — сердце дороги — и редкий кашель в тамбуре.

А поезд всё шел, шел — через зиму, через ночь, будто знал, что где-то впереди оставалось тепло, еда, руки любимого человека… и надежда.

Монотонность поезда навевала какие-то грустные философские мысли. Иван Палыч даже чутка задремал. Потерев глаза, тряхнул головой. Некогда было спать, смена еще не закончена. Надо идти…

И не успел встать.

Внезапно — вспышка, ослепляющая, жёлто-оранжевая. Потом — глухой, сотрясающий грохот.

— Что… — только и успел выдохнул Глушаков.

А потом всё вздрогнуло и начало разлетаться в разные стороны: столы, кровати, тумбы, обшивка, щепки…

Пронзительный лязг, звук рвущегося металла, грохот.

— Бомба! — крикнул Сидоренко, хватаясь за поручень. — Подорвали пути! Держись!

Иван Павлович схватился сам, схватил и Женю, что окончательно растерялась от шума.

Передний вагон будто подпрыгнул, сорвался с рельсов, уткнулся носом в землю, буравя ее, поднимая черные пласты, сдирая снег, словно кожу. Потом, немного затормозив, лег набок. Зазвенели стекла в окнах.